ghost

2002 год. Лондон.

Подросток с острыми ключицами и небесно-голубыми глазами откинулся на пышные подушки, освобождая больше пространства для второго мальчика, который целовал каждый сантиметр его тощей шеи и щекотал нежную кожу кудрявыми волосами. В подвальной комнатке играла едва слышная музыка, а единственным источником света была крохотная настольная лампа у кровати. — Что будет с нами дальше? — прошептал первый, блаженно улыбаясь и зажмуривая глаза. Он запустил руки в каштановые кудри и слегка притянул, чтобы максимально сократить расстояние между их телами. — Ты хочешь поговорить? — кудрявый юноша остановился и мягко улыбнулся. - Лу, я думал, ты уже всё решил. — Я решил, — кивнул головой Луи. - Но, Гарри... — Тогда ничто не имеет значения, если ты уже принял решение. Гарри заткнул все возражения Луи глубоким поцелуем, наслаждаясь вкусом марихуаны и мармелада, что они ели после школы прямо в подвале дома Стайлсов. Холодные пальцы Гарри, перепачканные акварельными красками, прижались к груди Луи, и тот намертво сплёл их ноги. — Я запрещаю тебе есть что-либо кроме сладостей, — простонал Гарри прямо в губы Луи. — Так ты всегда будешь таким на вкус. Мой любимый вкус. — Но я стану толстым, и ты меня бросишь. — Луи приподнялся на локтях, чтобы сорвать еще один поцелуй с опухших губ. — Ты всегда прекрасен, и любить тебя я не перестану никогда. Слышишь? Тогда кудрявый мальчик отодвинулся от своего возлюбленного и, сев в позу лотоса, притянул его к себе. Тот последовал его примеру. Они сидели друг напротив друга, и ничто не могло скрыться от их жадных взглядов. Их пальцы были крепко переплетены, а глаза связаны невидимой нитью. Они словно бы могли прочитать мысли друг друга, узнать, что каждый прячет на задворках своего сознания. Если это была не любовь, то никто не вправе говорить, что знает, что такое эта любовь. — Я люблю тебя, Хазз. — Я всегда буду любить тебя, Бу. ***

2015 год. Нью-Йорк.

Луи всё-таки изменился. Он стал взрослым. Это произошло внезапно и практически безболезненно. Просто однажды утром он проснулся и понял, что его работа — единственное, что не дает ему спать по ночам, жизнь напоминала беспросветное свинцовое небо Нью-Йорка, а сердце уже давно перестало выражать симптомы сердечной аритмии, навеки погибнув для любовных дел. Словом, у него были все признаки раннего кризиса среднего возраста, заставшего его на пороге тридцатилетия. Каждые утро, день и вечер проходили для него серо и неинтересно: богато обставленная, но до боли пустая квартира, отличная высокооплачиваемая работа, что не могла согреть после рабочего дня, обед в безвкусном ресторане, мучительные рейды по безликим офисам подчинённых и ужин дома перед телевизором, сразу перед тем, как погрузиться в четырехчасовой сон, который то и дело нарушался плохими воспоминаниями или вовсе бессонницей. Когда-то Луи Томлинсон мечтал быть вечно молодым, сейчас он мечтал о том, чтобы о нём все забыли. Раньше он умел любить и превращал каждый свой день в приятное воспоминание, а сейчас эти воспоминания были яркими вспышками в мрачной повседневной рутине. Однажды он любил и был любимым, теперь же его спутниками были однодневные связи. Луи не беспокоился на этот счёт. Его мало волновало то, что было раньше. Он даже никогда намеренно не пытался вспомнить эпизоды прошлой жизни. Проблема была в том, что воспоминания всегда приходили, как непрошеные гости, врываясь в дом и переворачивая всё с ног на голову... Эта история началась в тот момент, когда на столе в кабинете Луи оказалась одна визитка. «Лиам Пейн. Психотерапевт», — коротко сообщала она. На обратной стороне был вписан номер телефона, а также крошечный смайлик и много поцелуев, подписанных ручкой. Зейн часто проявлял заботу о начальнике, что было странным для самого Луи. — Луи, ты должен сходить. Лиам лучший в своем деле, он избавит тебя от этой паранойи. Кареглазый парень с темными волосами раскинулся на кожаном кресле начальника, раскачивая ногами из стороны в сторону. — Это глупо и непродуктивно, я в норме, — отмахнулся Томлинсон, в сотый раз перечитывая страницу финансового отчёта, который никак не хотел становиться проще и понятнее. — Ты ни разу не встречался с кем-либо дольше двух недель, ты живешь на работе, ты переодически покупаешь акварели и складываешь их у себя в столе, ты делаешь еще чертову кучу странных вещей — ты не в норме. — заключил Зейн, загибая пальцы. — Отношения — не моё, работа — мое хобби, про краски — вообще бред. Что еще? Луи надавил пальцами на виски, пытаясь унять приступ подступавший мигрени. — Вот твои вечные головные боли! — победно заявил парень в кресле. Затем он раскрыл стол Луи и выудил оттуда пачку акварельных красок, шумно бросая их на стол. — Бред? — Это личное, отвали. Вообще, мистер Малик, будьте добры, покиньте мой кабинет, мне нужно работать. — Как знаешь, — пожал плечами Зейн. — Но к Пейну зайди. Он поможет. Луи недовольно фыркнул под звук захлопнувшейся двери, а затем лёг на кушетке, стоявшей в кабинете. Он достал пульт от стереосистемы и включил тихую музыку. Непрошеные воспоминания накрыли его с головой, и парень впервые спокойно заснул за последний месяц. Бессонница выбивала из него последние силы, а приступы мигрени обострялись с каждым днём. Взрослая жизнь была словно жуткой смесью похмелья и боли в животе. Луи старел. *** — Добрый день, мистер Томлинсон. Мистер Пейн уже ждёт вас, — миловидная секретарша проводила парня до огромных дубовых дверей. — Луи! Ты опоздал. — раздался голос из глубины затемнённой комнаты. — Да, прости. На работе задержали. — Работа, снова эта работа. Что ж, как у тебя дела? Луи прошёл внутрь и сел на кожаную кушетку возле Лиама, который сидел, сложив ногу на ногу и размеренно стуча карандашом по планшету с бумагами. — На этой неделе лучше. — Ты снова думал о нём? — Я не думал, то есть это происходит непреднамеренно. — оправдался Томлинсон, устраиваюсь удобнее. — Расскажи о нём еще разок. — Ты слышал это сотни раз. — Я забыл. — Пейн невинно улыбнулся и закрыл бумаги. — Ладно... Мы с ним познакомились, когда нам было по пятнадцать, но я был на пару месяцев старше его. Мы не были похожи на всех: любили читать, никогда не конфликтовали ни с кем, часто пропадали на несколько дней. Он и я словно родились не в то время и не в том месте. В каком-то смысле, это была судьба. — Ты любил его? — проницательные карие глаза впились в голубые. — Больше жизни, — без секунды замешательства ответил Луи. Он кивнул головой и грустно улыбнулся. — А сейчас? Любишь ли ты его сейчас? Луи поджал губы. Он задумался над тем, что прошло уже тринадцать лет, с тех пор, как они виделись в последний раз. Гарри, вероятно, уже был женат, жил в уютном загородном доме, а по выходным ходил в церковь, где его жена пела в хоре. Это было так не похоже на их прошлое, но Луи искренне верил, что так оно и было на самом деле. Он хотел, чтобы Гарри был счастлив. Он не любил его больше. — Всё, вынужден тебя разочаровать. Ты приехал на полчаса позже. Наше время истекло, так что ты можешь ответить на мой вопрос через неделю. Подумай хорошенько. — Лиам встал с кресла и протянул руку для пожатия. — До встречи через неделю, —неловко улыбнулся Луи. — И помни, Луи, мы собираемся для того, чтобы ты наконец понял, чего ты хочешь на самом деле. *** — Сколько еще не хватает? Луи с любопытством выглянул из-за плеча Гарри, а тот суетливо увернулся, пряча монетки в больших ладонях. Он рассеянно оглянулся и прищурил глубокие зеленые глаза. Кудри дёрнулись в разные стороны, смешно перекатываясь по вискам ко лбу. — Я не думаю, что мне нужны они. Вчера оставалось еще достаточно. — Хазз, позволь мне заплатить, — Луи провёл одной рукой по щеке мальчика, а второй выудил из кармана скомканную купюру. — Нет, это не обязательно. Мне хватает денег, просто краски действительно еще оставались. Гарри наморщил лоб, неуверенно кивая головой. Поджатые губы были почти белыми от недостатка крови. Он прикрыл глаза. — Гарри, я могу заплатить. Почему ты не хочешь? Парень с закрытыми глазами пожал плечами. Он не допускал того, чтобы Луи смог увидеть его разочарование и грусть. — Как хочешь, давай тогда просто пойдем домой, — Луи обхватил ладонями запястья Гарри и мягко потянул на себя, вынуждая того открыть глаза. — Все в порядке, нам пора. Всё будет хорошо. Гарри с любовью посмотрел в глаза Луи. Он иногда задумывался над тем, как ему мог достаться кто-то такой, как Луи — красивый, добрый, удивительный. Этот мальчик был из другой галактики, сделанный из невесомых паутинок сахарной ваты и музыки звёзд. Его улыбка облучала Гарри счастьем, вытравливая рак повседневных проблем. Луи был тем, кто дарил Гарри жизнь. — Когда мы вместе, ничего плохого не может произойти. — Я знаю, Хазз, я знаю, — прошептал Луи. *** Зейн сидел на кровати в квартире Луи, ласково поглаживая одеяло, под которым лежал хозяин квартиры, отчаянно боровшийся со сном. — Ты можешь взять отпуск, я думаю, — задумчиво проговорил Зейн. — Когда ты в последний раз ездил куда-нибудь? Не услышав ответа, он оттянул край одеяла и увидел лицо, полное грусти и разочарования. Усталые глаза были едва открыты, а круги под ними чернели огромными пятнами на бледной коже. — Я должен пойти на работу, — выдохнул Луи. — Но я так не хочу, хочу лежать здесь всю жизнь. — Как у тебя дела с Лиамом? — Мы много говорим об этом, знаешь, он думает, что я не должен бояться рассказывать о чувствах. — едва слышно прошептал Луи. Он уже третий день не выбирался из постели, потому что подхватил какую-нибудь смертельную лихорадку. Он был более чем уверен в этом, но доктор сказал, что это было обычное изнеможение. Ему требовался недельный постельный режим, минимум стресса и правильное питание. Но таким образом он попадал в замкнутый круг — сидеть дома было самым большим стрессом, который он испытывал, а правильное питание было не возможно только потому, что Луи в жизни не держал в руке сковородки. — Тебе вчера прислали два билета на фестиваль Шекспировской драматургии, я занесу завтра. — Сам сходи и возьми кого-нибудь с собой, — Луи отчаянно захлопнул глаза, чтобы слёзы не начали скатываться по щекам. — Хорошо, тогда ты идёшь со мной и это не обсуждается. — Зейн похлопал его по плечу и встал. — Я в офис, прослежу за порядком, а потом сразу же к тебе. Никуда не уходи. — Я и не смог бы, если захотел бы. В свидетельстве о моей смерти напишут: «Умер от затяжной депрессии и алкоголизма». *** Зейн затащил Луи на премьеру нового прочтения Шекспира, которая вызвала огромную шумиху в светском обществе. — Знаешь, старик Уилли вряд ли одобрил бы эту вакханалию. — прошептал Томлинсон, с ужасом глядя на Гамлета в образе современного медиума в трико. — Вряд ли хоть кто-то действительно понимает современное искусство, — с долей отвращения прошептал в ответ Зейн. — Больше никогда не пойдём на эту чушь. Луи согласно кивнул и отвернулся от сцены, где датский принц уже приносил в жертву отцу чучело кота. Томлинсон сидел и не смотрел на сцену. Его намного больше интересовали зрители, которые собрались в этом месте в это время. Что-то же их привело сюда? Кто-то прочитал положительный отзыв в утреннем Нью-Йорк Таймс, кто-то получил билет в подарок, кто-то просто очень любит английскую драматургию. Кто-то пришел сюда с второй половинкой, кто-то с лучшим другом, кто-то в гордом одиночестве. Взгляд Томлинсона блуждал по головам зрителей, осматривая детали головных уборов дам и мастерски спрятанные плеши в головах джентельменов, пока случайно не наткнулся на голову, что была покрыта сумасшедшими кудрями орехового цвета. В этот момент Луи впервые за всё время осознанно подумал о Гарри. Воспоминания вырывались, словно выпущенные из клетки птицы. Перед глазами проносились их дни и ночи, встреча и расставание. Всё то, что он прятал долгие тринадцать лет на задворках своей памяти, выплеснулось лишь с одним напоминанием о кудрявых волосах, что пахли мятным шампунем... — Моё сердце разбито навсегда... — Зейн закатил глаза при виде творившегося на сцене беспредела. Томлинсон промолчал, задумчиво кивая головой и запоминая каждый завиток в шевелюре парня впереди. В этот момент голова с ореолом пышных кудрей повернулась, и сердце Луи остановилось. До боли знакомые глаза, нос, губы... Это был он. *** Было уже восемь часов вечера, что могло означать только одно — Луи улетит меньше чем через сутки. Голова Гарри раскалывалась от боли, и он бы мог поклясться, что в груди в том месте, где должно было быть сердце, щемило и тянуло больнее, чем что бы то не было. Кажется, душевная боль стала отчетливо ощутима физически. Гарри слишком сильно любил своего мальчика, о чем прекрасно знал с самого начала. Это никогда не привело бы ни к чему хорошему, потому что его сердце уже давно было разбито ежедневными уходами и бесчисленными слезинками, оставшимися незамеченными. Его мозг разрывало столько проблем, которые грозили вылиться либо в истерику, либо в сердечный приступ. Стайлсы собирались в ближайшем времени отправиться жить в небольшой Холмс-Чапл, у него не было возможности поехать за мальчиком в Нью-Йорк, но и остаться один он тоже не был в силе. Сейчас, когда Луи стоял на пороге его дома красный и уставший, Стайлс не мог наглядеться на него. Он словно чувствовал, что больше не увидит его. — Ты сбежал? — Родители хотели, чтобы я провёл время с ними, — Луи хмыкнул носом, еле сдерживаясь от того, чтобы не запрыгнуть в объятия возлюбленного на пороге. — Но я проведу с ними еще двенадцать часов в самолёте. Я не мог уехать так рано. — Здесь нет ничего страшного, — Гарри старался проглотить подступивший ком, но горло сковало судорогой. — Я написал тут все наши контакты в Нью-Йорке, — Луи протянул аккуратно сложенный лист бумаги. Гарри даже не посмотрел на него. — Зайдёшь? — лишь спросил он. — Я бы остался у тебя навсегда. Мальчики спустились в подвал, где они всегда вместе проводили время, и провели последнюю ночь вместе. Ночь, полную слёз, горячих поцелуев, акварели и клятв в вечной любви. Утром Луи был разбужен мамой Гарри, которой позвонила миссис Томлинсон. Шатен не стал будить кудрявого, он лишь посмотрел на него, еще не зная, что это была их последняя ночь вместе. Он таким его и запомнил – спутанные волосы на подушке, следы от укусов и поцелуев, небольшие синяки под глазами и мягкая улыбка на губах. — Никогда больше не плачь, — прошептал Луи, уходя. И только в самолёте Луи обнаружил, что лист бумаги А4, на котором он выписал свой телефон и точный адрес на новом месте, так и остался лежать в кармане его куртки. Нить между ними оборвалась, и никто не обратил внимания на горько рыдавшего мальчика у иллюминатора, что не сомкнул глаз ни на минуту за ту ночь.