Переруби рог изобилия

Героем себя возомнил. Сорвался, побежал - так его и видели. Идиот. Удивительно, как мозги еще не спеклись от этих ударов, как он умудряется совершенно спокойно мыслить, когда рот полон крови, когда в волосах вырванные колтуны, когда его, как мешок с дерьмом, брезгливо оттащили и бросили в углу. - Я разочарован, Нейтан, - говорит Мистер Мудак, и брови строит домиком, а в глазах такое раскаяние-раскаяние, что просто обнять и заплакать. До очков он дотянуться не сможет, но в до блеска начищенные ботинки плюнуть все ж удастся, - мы так хорошо сотрудничали. Я не понимаю… что за бес в тебя вселился. Джефферсон – не самый опасный маньяк этого столетия. Он не режет старшеклассницам горло и не трахает их в образовавшийся «второй рот», алым накрашенный. Но он настолько хорошо притворяется славным малым, тем неловким красавцем-учителем, на которого западают девки, что ну просто невозможно заподозрить его. Просто невозможно его заподозрить, потому как он любит повторять: «а я ведь могу каждую из вас засечь в минуту отчаяния, каждую из вас». Как можно поверить в такую чушь, а? Утилизировал слишком строптивых моделей он… эффектно. Не то, чтобы Нейтан участвовал в этом – когда он распиливал Рейчел, ощипывал ее ангельские крылышки, словно куриные, сам Нейтан благополучно пребывал в наркотическом бреду. Он их всех оставлял на помойке, а потом пил прогорклые виски вместе с ректором, потом гладил одной рукой член, а другой – оставленные после девочек последние напоминания – фотографии. Если бы сразу убили - полбеды. Смерть - дело предрешенное. Но перед смертью будет все по заведенному порядку: с ползаньем по полу, мольбами о пощаде, с хрустом ломаемых костей, с выбитыми зубами и кровавыми колтунами в волосах. Нейтан Прескотт старается об этом не думать. Не получается. Побежал, кинулась маленькая шавка по тупости своей, с писклявым недо-лаем. Стоит ли ему радоваться, что Колфилд со своей Мальвиной попались прежде Виктории? Может, та еще успеет… Ему не хочется чувствовать ровным счетом ничего. Таблетки он принимал так давно, хотел сорваться с цепи в очередной раз. Его не убьют – знает. Гребанное прикрытие, ротвейлер, который сидит внутри, он слишком привык к новому хозяину-давателю-сладких-пилюль, он не укусит эту руку. Или укусит? В кровавой луже плавает, кажется, белый кораблик-зуб. Собака внутри него натягивает цепь до предела, клацает челюстью, пытается разорвать воздух на лоскутки. Янтарное стекло бутылки от сраных виски само собой оказывается в руке. Последнее, что видит и чувствует Нейтан, это – грустные-грустные глаза психопата, да его склизкие руки на своей шее. Ротвейлер внутри него лает-лает, плачет и кричит, переходит на срывающийся бабий визг, который Нейтан так ненавидит и так часто в последнее время воспроизводит вслух. Последняя мысль его – господи, господи, да когда же до этой суки внутри долетит камень? А просыпается он от того, что кто-то хлопает хлопушками, кто-то разбивает бокалы, кто-то смеется-плачет, кто-то в жуткой близости от него. Ад оказался с весьма знакомым белым потолком. Макс Колфилд же оказалась совсем незнакомой, проволочно-тощей, с головой-мочалкой и не-колфилдскими глазами. Она протянула руку и коснулась его поцарапанной парой дней назад щеки. Пальцы у нее были в липком красном соку, и голова рефлекторно дернулась от нее. Нейтан осторожно пошевелил языком. Собака внутри испуганно вскинула голову. - Он вколол мне что-то. Я больше не могу отматывать, она там и лежит, лежит рядом с другой, как хотела, не хочу только я, - зашептала сквозь стеклянные губы Колфилд, кожей сливающаяся с белоснежными стенами, одни только веснушки посыпью. В этих ее ненормальных глазах было спасение – за спиной у нее в неестественной позе темнел силуэт, - я не хотела так, я не знала, не… не успела, не успела, не успела… Как ему удалось так попасть бутылкой, надо бы удивиться, но вот только не тогда, когда дуло пистолета упирается в кадык. - Это ты, - говорит она, и слезы, как по ниточке, стайкой спускаются по ее щекам, - это ты все время был, все это время знал… Кое-какой опыт общения с половозрелыми психопатами у него есть, да, а вот что с новоиспеченными делать – неясно. Поэтому он говорит то, что сказал бы себе. - Уткни его в ухо, так рука не будет дрожать, - говорит он, а из разбитых губ стекает кровь, щеки мерзко-сырые, глаза всмятку. Имеется в виду: убей уже эту суку внутри меня, Колфилд. Имеется в виду: я не хочу видеть, как переходит то будущее из кошмаров в явь. Имеется в виду: сделай это быстро. Стены сжимаются вокруг них, воздух ледяной и тает только в самих легких, на самом донышке. Глазки матово блестящих камер направлены на них. Колфилд, послушная девочка, всхлипывает и псина внутри скулит ей в такт. Это, думает отстраненно Прескотт, самая поганая развязка из всех, что я видел. Макс часто-часто, загнанным зверьком, дышит ему в шею и, кажется, он обнимает ее в ответ, не придумав ничего лучше.