Переруби рог изобилия

В реабилитационной программе, спросите любого наркомана или от любого другого дела зависимого (хотя не факт, что вам вразумительно ответят), есть такой этап, в котором тебе нужно описать всю свою жизнь. Во всех интересных подробностях. Что-то вроде самоанализа, но честней будет называть это исповедью. Только Богу лапши на уши не навешаешь. Таким образом, расписав, как вы живописно блевали смесью виски и риталина на отцовские ковры, как пытались разбить голову о пластиковые стенки собственной конуры, как обнаружили себя однажды плачущим на серии какого-то детского мультфильма – у вас есть возможность оглянуться на прошлое и не совершать подобного дерьма. Вроде как. - Тебе нужно, точно говорю, написать про Тобангу, - уминая пирожок, бормочет Колфилд. Сидит, бывает, тихо, как мышка, он даже забывает про ее существование - шикарные моменты осознания своей адекватности, - а потом ляпнет так, что дергаешься. - Не лезь ты, Колфилд, ко мне в мозги – целей будешь. – и откуда она опять выскочила? Как черт из табакерки… Стоит, наверное, остановиться и пояснить: если Нейтану поручено описать все свои промашки и гадости - что он, конечно же, не сделает, - если он только так сможет возвращаться в, мать его, ненавистное прошлое, Макс Колфилд явно понравилось быть путешественником во времени. Если Прескотт видит будущее во снах, бродит в пепле мира незримым призраком, пытается ухватить торнадо за хвост и отправить к черту и его куличкам, эта ненормальная делает шаги назад, скачет из фотографии в фотографию, она уже побывала, не соврать, если только за время их, кхм, шаткого мира, в десятке уж точно альтернативных реальностей. Ее не интересует, на самом деле, какое-нибудь Средневековье, в котором бы ее сожгли аки ведьму. Не дождешься, Нейтан, ага. Не интересует ее ничего, кроме подруги, которая обречена умирать раз за разом, мучительно, в каждом из миров. Та самая, Мальвина синеволосая. Настоящая трагедия в пяти актах, как понимаете. - Как успехи, кстати? – вежливо лжет о своем интересе он, смотря на высохший трупик кузнечика в сантиметре от ботинка. В желудке кипит процесс, переваривая выписанные препараты, стенки пищевода лопаются от такого обилия принятой кислоты. Так как он знает будущее, то прекрасно понимает, что подохнет совсем глупо и не от наркотиков или таблеток. На самом деле он умрет, когда упадет с обрыва, высматривая… Или его растопчет, размажет по асфальту паникующая толпа. Это самая геройская смерть Прескотта из всех Прескоттов, род которых прервется на нем. Папочка будет гордиться. - Никаких успехов, - говорит Макс, - я пришла слишком поздно. Она вытягивает руку без особых намерений, и темнота быстро захватывает ее в свою пасть по локоть. А, ну да. Мистер Мудак. Там, в темной комнате, в отстроенном человеческими руками круге ада для юных девочек, Колфилд скальпелем расковыряла этому самому мистеру лицо. А потом отмотала время и расстреляла все, что ниже пояса. И что-то еще, убивала же она его как-то до того, как Нейтан более-менее пришел в себя и обнаружил в своем городе еще одну, вторую, поехавшую с катушек. А потом оказалось, что ее дурачок-щенок не сохранил фото. Он вообще мало что сохранил, потому что, конечно, кулаками махать горазд, но с дурью и горькой водицей, которая лилась из кранов Блэкволла в ночь вечеринки, надо быть аккуратней. Он поворачивает голову, чтобы сказать что-то, но Макс уже и след простыл. Одна фотография на скамейке. Опять влезла в чужую реальность, опять разрывает себе сухожилия, пытаясь спасти обреченную. Наверное, из нее хороший друг… был, до того, как тронулась головой. Нейтан допивает ее сок, прикасаясь там же, где прикасалась она. Бред какой. Хоть бы что сказала полезное, например, какова его степень сволочности в ином мире. - Не волнуйся, тут тебе равных нет, - говорит Колфилд, и Нейтан открывает глаза уже утром. Отлично, проспал часы своего последнего дня. - Колфилд, обожаю тебя и кланяюсь в ноги. Жизнь прожита не зря, - он щурится и зябко кутается в свой пиджак. Косится, не поворачивая головы, на какую-то совершенно новую и незнакомую Макс, - милое платьице, кстати. Та смеется, а глаза себе совсем выплакала. И выглядит потрепанной, измученной, постаревшей на несколько лет. Прыжки во времени вредят вашему здоровью и рассудку, аминь. Перед употреблением проконсультируйтесь со специалистами, смотрящими на вас, как на большого и говорящего рыжего таракана. Они пропишут вам что-нибудь от шизофрении, что сделает вас дурачком. - Это больничная, из психушки, рубашка, и тебе она шла даже больше, - говорит она, трогает воротник накрахмаленного белого халата, на подоле его, наверное, пятна от кетчупа. Совсем невовремя подала голос боязнь врачей. - Все же упекли. Хоть в одной реальности справедливость, мать ее, торжествует! Все же упекли. И его-который-не-он. Бродит, наверное, по периметру своей элитной палаты, купленной папочкой, тыкается лбом в стены, его речь похожа на бессвязную кашу, а еще этот кусок мусора постоянно рыдает в ожидании новой дозы успокаивающих наркотиков. О, нет, Колфилд, на Нейтана нацеплять будут только смирительные. - Она меня даже не узнала, - шепчет еле слышно Колфилд в своем подвенечном платье для сумасшедшей. На руке у нее пластиковый браслет с номером, - ее кормят с помощью пищевого аппарата, знаешь, и мне пришлось снова ее, не хотела и не могла смотреть… Нет, и даже не хочет знать. Нейтану очень хочется жить, как и пристало всем паразитам, поэтому, наверное, он ее и выслушивает. И еще по кое-какой причине. Просто, слушая о других, забываешь о своей незавидной участи. - Кажется, я никого не спасла и уже не спасу, - шмыгает носом Макс. Прайс валяется на свалке с простреленным черепом, а в паре метров ниже – тело Рейчел, которая была для многих - и чуть-чуть для него - ангелом, а теперь ее ангельские крылья дырявят черви и жрут насекомые. У Нейтана долгое время были кошмары, полные смутных очертаний и кровавых пятен. Там его рот набит землей, грязь под телом влажная и чавкающая. Он барахтается слабо в этой грязи, а на животе ощущается какой-то вес, который не скинуть, не сместить с себя. Словно холодный камень положили прямо на пузо. Так вот, это были не кошмары, а просто память о том, что он пытался удавить в себе, потому что никому не хочется такое вспоминать. Нейтан смотрит на пластиковый браслет, в мутной от сна и таблеток голове мелькают мысли. Скачет, знай себе, из мира в мир, в уже созданные и предопределенные судьбы вмешивается. Нейтану хочется спросить, в каком это из миров он приглашает ее на - смех, да и только - свидание. В каком это из миров его жизнь не похожа на ад. В каком из них он может делать что-то получше, чем жить в постоянном страхе за свою прокуренную шкуру. Чокнутые оба, не вписавшиеся в эту реальность и не имеющие сил, времени, желания (нужное подчеркнуть) создать что-то новое. Хотя бы новую реальность, альтернативную, где перечисленное выше возможно и для этого Нейтана. Который мерзавец, бесчувственная скотина, нет-нет, Нейт, никакой души у тебя нет и не может быть, ты, блядь, совершенно точно не будешь плакать. - Ну и ладно, - говорит он, - дай сюда руку, попробую снять этот браслет. Доверчиво протянутое запястье Колфилд тонкое, с птичкиными полыми костями.