Куколки

Зря вы читаете это. Я не стою того, чтобы тратить на меня время. Нет, правда. Я самый обычный из всех, кого вы знаете. Но вы меня не знаете, поэтому я вам, возможно, интересен. Нет, история моей чертовой жизни не привнесёт в вашу жизнь новые краски. Закройте книгу. К черту это, лучше бегите. Бегите и живите, не тратьте на меня время. Уверен, что многие из вас так не узнают, чем всё закончится, перестав читать, или…?

***

Какие эмоции охватывают вас, когда вы видите человека, которого не можете добиться, когда он находится вместе с человеком, которого, возможно, любит? Какие эмоции вас охватывают, когда больше некуда деваться, все методы испробованы, совершена куча ошибок, когда во всём виноваты только вы? Какие эмоции вы испытываете к себе? Не знаю, как остальные, но на все эти вопросы в анкете, сидя в кабинете психиатра, я ответил «ненависть». Именно это прекрасное чувство переполняет меня постоянно. Ненависть. Она как ураган, внезапно застигший ничего не подозревающий разум. Она как дождь, который начался, когда вы забыли дома зонт и идёте на важную встречу в новомодном костюме от «Гуччи» или «Армани». Она как зверь, вырвавшийся на свободу после долгого и мучительного томления в клетке, голодный, злой хищник… Какие эмоции охватывают вас при виде красивого человека? Какие эмоции охватывают вас при виде этого же человека, целующегося или обнимающегося с другим человеком? Какие эмоции охватывают вас, когда вы находитесь в толпе людей? Какие эмоции охватывают вас, когда вы лежите на краю крыши с винтовкой в руках? На эти вопросы я ответил «паника», ответил быстро, даже не думая. Паника. Это хорошее средство против толпы. Средство для разрушения толпы, для разрушения коллективной работы. Посеешь панику, и народ начнёт убегать, как убегают от пожара в большом, я бы даже сказал огромном зале театра? Все вскакивают со своих мест и выбегают, забрав свои по пути вещи, задевая других, пихаясь и выкрикивая ругательства… Кстати, насчёт последнего вопроса я соврал. Да, я соврал психиатру. Я никогда не испытывал чувство паники, хотя не раз лежал на краю крыши и не раз убивал. Какая, к чёрту, паника? Когда от твоего выстрела зависит жизнь человека… Здесь появляется другое чувство. Я не знаю, как оно называется, но это чувство прекрасно. Прекрасно во всём своём величии, будто Всадник Апокалипсиса, который вершит своё правосудие, беспрекословное и справедливое только для Него. Существует ещё миллион чувств, которые может испытывать человек, которые испытывал я или кто-то другой, но лично моё любимое чувство — это ненависть. Эти прекрасные моменты, когда она охватывает меня, когда кружит голову в своём неповторимом танго, каждый раз под новую музыку, каждый раз всё прекраснее и совершеннее. Я отдаю заполненный ответами, галочками и перечёркиваниями листок своему доктору и выхожу из больницы с вполне довольным видом. Думаю, если бы что-то было не так с моими ответами на его бесконечные каверзные вопросы, меня бы не выпустили. Озираюсь по сторонам, улыбаюсь охранникам, те закатывают глаза и отводят взгляд в сторону. Неужели я им не нравлюсь? Судя по моей походке, где-то в моих грёзах на меня с двух сторон осыпают розы прекрасные девушки или юноши, аплодируют и фотографируют пару сотен фотоаппаратов. Но это всё, конечно, мои грёзы… Я просто спускаюсь по лестнице и делаю несколько шагов до моей машины, открываю дверь, и вот я уже в пути. До моего дома от этой больницы всего три квартала на юго-восток. По пути я заезжаю в магазин и покупаю продуктов на целую неделю или, как бы сказала моя покойная матушка, на целую армию. Спустя пятнадцать минут я дома. Беру из багажника пакеты, захожу в дом, кстати, мой дом — это небольшой особняк в черте города, в таком не очень богатом райончике довольно богатого и стремительно растущего Нью-Йорка. Раскладываю кучу еды по полкам пустого холодильника, оставляя кое-что на ужин. Чёрт побери, я немного повар. Готовлю ужин для меня и моего пленника. Ах, да, чуть не забыл рассказать вам о моём друге, что сидит в подвале моего прекрасного дома и ждёт моего возвращения. Думаю, он голоден и зол на то, что вчера утром проснулся в каменных стенах неизвестно где. Мне его немного жаль, но, тем не менее, теперь он мой. Это прекрасное юное личико начинающего спортсмена, такого же красивого, как и трое, что были в этом подвале до него, но о них позже. Надеюсь, моё любимое чувство не одолеет меня раньше нужного. Кладу еду на поднос, накрываю его железной крышкой и спускаюсь в подвал. Юноша сидит на полу, прикованный к одному из выступов в стене, которые я сделал специально для этого. Большая толстая цепь обвивает его руки, закрепляя их наручниками и превращая человека, что закован в них, в мою беспрекословную куклу. Моя куколка, конечно, может куда угодно дотянуться в этих наручниках, но вот выпутаться из них и убежать — нет. Парень, кажется, спит. Обвожу взглядом его прекрасные черты лица, на несколько мгновений зависаю на губах, ставлю близ  матраса еду и сажусь рядом. Он приходит в себя. — Где я? — спрашивает взволнованно мальчик лет девятнадцати. В который раз он спрашивает это, зная, что я не отвечу на столь глупый вопрос? Улыбаюсь и молчу, в ответ беру его лицо одной рукой, притягиваю к себе и нетребовательно целую мягкие губы. Парень не сопротивляется то ли от утреннего укола, то ли от того, что он уже, кажется, смирился со своей участью стать моей куклой. Может быть, он уже смирился, что останется здесь навсегда, хотя он ещё не знает своего будущего. Встаю и ухожу. Также стремительно, как и появляюсь. Закрываю дверь, поднимаюсь наверх и сажусь ужинать. Да, ужин выдался на славу. Спускаюсь вниз, забираю пустую тарелку. Моя куколка проголодалась и съела всё, что я приготовил. Отлично. — Подожди, — окликает меня парень, — только не вкалывай мне больше эту штуку! Я провалялся в отключке весь день. Что ты хочешь от меня? Можешь изнасиловать, можешь убить, можешь издеваться сколько тебе будет нужно, — на его глазах появились слёзы, и я смягчился, — только не коли больше эту штуку! Улыбаюсь. — Хорошо, мой мальчик. Как пожелаешь, — я подал голос впервые за сутки с небольшим. Парень облегчённо выдыхает. — Может, наручники снимешь? Мне неудобно так спать. Пожалуйста, — голос моего пленника спокойный, но с ноткой паники и совсем-совсем крохотной — безысходности. Да, я немного изучаю людские эмоции, потому что этот мир не считает меня человеком… — Тебе повезло, — отвечаю я и снимаю наручники. — Я сегодня добрый. Утро. Вторые сутки пребывания в моём храме новой куколки. Оркестр прибыл, все музыканты в сборе, пора приступить к основному действию. Захожу в подвал, парень уже не спит. — Что со мной? Почему у меня на рёбрах шрамы? — Я вырезал тебе по одному ребру с каждой стороны. — отвечаю я в полном спокойствии. — Зачем? — Сейчас узнаешь, — я улыбаюсь и подхожу к шкафу, что стоит у стены, противоположной той, где сидит испуганный парень. Его глаза округляются, когда он видит, что я достаю из шкафа большой чемодан. Закрываю дверцы и подхожу к матрасу, садясь рядом, и открываю кейс. Глаза моего пленника становятся ещё больше, его прекрасные, безумно прекрасные голубые глаза… Из чемодана я достаю небольшой нож. Решил ли я прирезать это милое создание? Нет, зачем мне его смерть. Он больше интересен мне живой. Я хочу видеть страх в его глазах. Страх доставляет мне удовольствие, страх пробуждает во мне ненависть, а ненависть — это единственное, что питает мою душу. Только поглощённый ненавистью я чувствую себя человеком, я чувствую, что живу. Парень пялится на нож, забившись в угол. — Хочешь, я покажу тебе мир? Мой мир? — Д-да… — трясущимся голосом отвечает моя голубоглазая куколка. — Смотри, — разрезаю его футболку. — Я вырезал тебе по одному ребру с каждой стороны, — повторяю сказанное несколько минут назад, пока он пялится на меня, как на сумасшедшего, — я сделал этого для того, чтобы ты мог дотянуться… Эм-м, и сделать сам себе минет, — глаза парня становятся ещё больше. — И ты сделаешь это прямо сейчас. — Не-нет, — выдает он испуганно. — Да. — Нет. Я не буду этого делать. — Скажи, дорога ли тебе твоя жизнь? — парень беззвучно кивает. — Правильно, дорога. Тогда приступай. Или тебе порно показать? — Порно? — Давай, скажи, что ты его ни разу в жизни не смотрел и вообще не знаешь, что это такое! — Знаю, — кажется, он краснеет. — Ну, вот. Твой паспорт у меня, я знаю, что ты уже совершеннолетний, а это двадцать один год. Ещё бы ты не знал. — Я не гей… — Да кто тебя спрашивать будет? — заявляю ему я, закатывая глаза. — Ты… Ты извращенец! — Спасибо за комплимент, — подношу к его горлу нож, — но я сказал, что ты сделаешь сам себе приятно, и я тебе в этом помогу, если понадобится моя помощь… Трое до тебя предпочли смерть. Думаю, ты умнее их. Парень заметно колебался. Жить хочется всем. У многих инстинкт самосохранения выше всех остальных. — Ладно, я попробую, — наконец отвечает моя куколка. — Только скажи, зачем тебе это? — Ты же сам сказал, — развожу руки в стороны. — Я извращенец. Парень сдавленно хихикает. Кладу нож позади себя, но так, чтобы можно было в любую секунду взять его в руки и не искать. Всё предусмотрено заранее, всё подготовлено. Оркестр начал играть вступление. Вчерашний день был слишком долгим. Я до сих пор сижу в кресле на приёме у моего психиатра и слушаю его. Мой диагноз — «Расстройство психики на фоне раздвоения личности, нервный психоз, склонность к извращениям». Доктор выписывает мне успокоительные, которые якобы будут тормозить мою психику, когда начнётся новый приступ агрессии или ненависти. Ха, этот наивный человек думает, что мне помогут лекарства… Улыбаюсь и беру у него рецепт на пилюли. Я же покорный, самый обычный член общества. Нет, ну, может быть, не самый адекватный, но всё же обычный. Запихиваю бумажку в задний карман джинсов. Доктор достаёт несколько листков и протягивает мне. «Это тест на определение психического состояния человека», — говорит он.  Отлично, я должен пройти этот тест, иначе меня отсюда не выпустят. Я готовился, я знал, что мне предстоит проходить подобный тест. Улыбаюсь, беру в руки ручку, которую мне протягивает психиатр, и начинаю отвечать на вопросы…

***

Подвал. Парень смотрит на меня испуганными глазами: внимательно следит, как я убираю нож. Кажется, он решился. Придвигаюсь ближе к голубоглазому, тот не двигается. Страх, я чувствую, как он исходит из нутра моей куколки. Бойся, покажи мне его. Целую его прекрасные губы, притягивая к себе. Молодец, да, вот так, не сопротивляйся, и ты будешь жить. Парень расслабляется, и я спускаюсь поцелуями на его шею, осторожно расстёгивая белую рубашку. Ему, кажется, нравится, потому что я ощущаю руки на своей шее, правда, они немного подрагивают. Расправляюсь с огромным количеством пуговиц и отстраняюсь, снимая с голубоглазого эту ненужную ткань, бросаю её в глубь подвала. Странно, он первый, кто согласился, может быть, я его даже не убью… Может быть… Его глаза, глаза, в которые я успел влюбиться, немного темнеют, становясь синими, и я снова продолжаю целовать это прекрасное тело. Осторожно перебираюсь на ключицы, не слишком резко, потому что я боюсь, что моя куколка откажется от своей миссии, этого произойти не должно. Спускаюсь поцелуями ниже, нежно оглаживая подкачанные мышцы пресса кончиками пальцев. До мурашек, и, кажется, не только у меня. Замечаю, что мой голубоглазый уже вовсю растаял, прикрыв глаза. Идеально. Всё идёт по плану. А я не так уж плох, наверное… Не торопясь, добираюсь до ремня на джинсах, осторожно отстёгиваю пряжку и пуговицу, расстёгиваю молнию и снова отстраняюсь. На этот раз, парень сам помогает мне снять с него штаны, оставаясь в одних боксерах. Я облизываюсь, ощущая тяжёлое тёплое дыхание, склоняюсь к самому драгоценному и целую сквозь тонкую ткань, слышу приглушённый стон. Стаскиваю боксеры, заставив мою куколку чуть отклониться назад. Наконец, моему взору предстаёт, пожалуй, самое прекрасное. Перенесёмся в момент, когда я уже ехал домой после очередного визита к психиатру. Честно сказать, я был ужасно взволнован, еле держал себя в руках, находясь в его тошнотворно белом кабинете. Вообще, любая больница отрицательно сказывается на моих эмоциях, которые я учусь контролировать каждый день после того… Ах, да, я же не рассказал вам, что со мной случилось. Перенесёмся в прошлое, когда мне было семнадцать лет. Я работал фотомоделью. В Нью-Йорке это не редкость. Родители были за меня безумно рады, да я сам, надо сказать, был безумно рад. У меня было куча фотосессий, армия поклонниц, много денег. Можно сказать, я был популярным. До своего восемнадцатилетия… Последнее, что я помню, как иду по улице вечером, возвращаюсь с очередной съемки. Удар. Темнота. Затем я очнулся в каменном помещении, пристёгнутый цепью к большой трубе так, что почти висну на руках, еле-еле касаясь ногами пола. Яркий свет. В комнату, точнее, это было что-то на подобии моего подвала, входит высокий мужчина, подходит ко мне, я до сих пор вижу его лицо в ночных кошмарах, отстёгивает цепь, и я падаю на пол, но не до конца, я падаю лишь на коленки, оставаясь полувисеть в воздухе. Этот тип садится передо мной, расстёгивает мои штаны (нет, ну вы только представьте! Я ещё тогда был совершенно невинным, чего греха таить!) и начинает делать мне… Ну, вы, в общем, поняли. Он мне отсосал. Потом этот извращенец встаёт, подходит к столу, сладко облизываясь, я ещё вижу, как по его губам стекает моя сперма, набирает в шприц что-то неизвестное и вкалывает мне в шею. Я кричу и отключаюсь. Очнулся я на траве возле своего дома и ещё долго лежал, смотря в чёрное-чёрное небо, на котором не было не единой звёздочки. Потом я не выходил из своей комнаты где-то неделю, а с очередной съёмки меня выгнали, потому что я чуть не убил своего коллегу только потому, что он был похож на того типа из подвала… В общем, через месяц у меня констатировали нервный срыв, а ещё через месяц кошмаров психическое расстройство. С карьерой модели было покончено, и я съехал от родителей.