В одной комнате

      Осень. Начало октября. Листья на деревьях багрового цвета с алыми, кровяными разводами, стволы, черные после дождя, блестят даже в сумерках. Длинная дубовая аллея, конец которой увидеть невозможно. Ни единой постройки, машины, лавки - ни единого признака жизни, и только редкие дуновенья леденящего ветра напоминают о том, что время продолжает свой путь и Вселенские Часы все еще идут.       Атмосфера была наполнена истерическим, жутким спокойствием. Однако в голове Влада бушевали мысли, а угнетающая тишина еще больше способствовала разожжению бури в душе юноши. «Что делать и как поступить?» - два вопроса, державшие Влада за горло и не отпускавшие уже около года. Хотя, если быть точнее, не только за горло, но и еще за одно, более требовательное, место тела.       Вопросов гораздо больше, но эти – основные – не уступали другим. Юноша был влюблен, безвозвратно. Все его мысли были о красивых рыжеватых волосах, о вздернутом носике, покрытом веснушками, о нежных, с выпирающими венами руках, стройном, почти худощавом теле, всегда облаченном в черную одежду, которую всегда так хочется снять… При этом воспоминании Влад прикусил губу, во рту чувствовался легкий вкус крови.        «Главное – вести себя естественно... Естественно и непринужденно, - твердил он себе. – Как же не хочется возвращаться…». Но вот дом. Дверь. Звонок. Прошло пару минут, и парню показалось, что было бы быстрее найти в рюкзаке ключи самому, но вот, еще мгновенье, и дверь открылась. На пороге стояла высокая, красивая, раскрасневшаяся дама, с тонкими чертами лица и длинными рыжими кудрями, добродушно улыбавшаяся заходящему. - Привет,- юноша отвел взгляд. - Добрый вечер. Ты не замерз? - Нет. - Хей, Владислав, все хорошо? - Ну мам, конечно. - Какой ты бука сегодня, - снисходительно усмехнулась женщина, развернувшись в направлении кухни.- Как переоденешься – кушать иди. И брата захвати, а то сидит у себя там… Хоть растормоши его, пусть поест. - Ла-адно. Влад медленно, как бы нехотя, беззвучно поднялся на второй этаж и постучался в дверь комнаты :«Можно?». Послышались поспешные шорох, стук ящика и щелчок, похожий на тот звук, когда закрывают замок, и только затем тихое, почти неслышное «проходи».       Братья жили в одной комнате с рождения младшего – то есть уже без небольшого шестнадцать лет - и «берлога»(так ее величественно прозвал Влад) была такой же общей, как и, к примеру, обеденный стол. Но уже с тех пор как Никита перешел в среднюю школу равноправие пошатнулось: появились негласные правила (стучать, прежде чем войти; не трогать записи, кровать, одежду и часть полки, принадлежащие не тебе; быть в комнате не позже полуночи (хотя зачастую в это время учредитель правил комнаты спать и не собирался)), и нарушать их было нельзя. Что было бы, если преступить? Влад не знал и, честно говоря, даже не задумывался. - Как дела, малой? - Хорошо, - ответил подросток, сидевший за столом спиной к вошедшему, робко и нехотя оглядываясь назад. - Точно?       На этот раз мальчик не ответил ничего и просто мотнул головой. - Эх...ты… - Влад с минуту помедлил, ему хотелось видеть лицо Никиты, сказать что-то еще…- Спускайся вниз, к столу зовут. - Ладно. - Ладно, - выдавил из себя юноша, передразнивая. Но смешно никому не было.       В этой комнате аура похожа на ту, что была сегодня на улице. Воздух – тяжелый, густой, с ароматом древних книг и старых тканей; похоже на атмосферу, царящую в больших библиотеках, располагающихся в подвалах каких-нибудь старинных памятников архитектуры на окраине города. Открытые окна и занавески здесь явно редкость – это царство бумаг, несмотря на то, что все они прячутся по ящикам и коробам, а карандаши, ручки, маркеры и остальные верные слуги стерегут их покой, находя себе пристанище в самых незаурядных уголках «берлоги».       Ребята спустились ужинать. - Вы какие-то сегодня заторможенные, - сказала женщина, расставляя большие тарелки с макаронами под томатным соусом по столу. Она говорила так почти каждый день уже около года, мать переживала за волнения сыновей, суть которых не знала. Хотелось помочь, посоветовать, обнять, подсказать, разобраться со всем самой – как это можно было сделать, когда ее малышам было по лет восемь. Но уже нельзя, уже поздно – слишком поздно лезть в их души, если дети сами не хотят этого. Дети… шестнадцатилетний школьник и девятнадцатилетний студент…        Что только не передумала мать за это время, какие только ужасные вещи не приходили в ее голову. - Как у тебя на учебе дела? - Да хорошо. Учусь. Причем-таки очень успешно, приятного аппетита. - Умница мой, - широко улыбнулась мать.- А брат твой, вон, все время в комнате сидит, не выходит толком. Никит, что ты там все делаешь?       При вопросе подросток еле заметно дернулся: он не любил, когда к нему обращаются, даже самые родные люди; весь речевой аппарат становится будто очень тяжелым, а мозг отказывается что-либо понимать. Никита предпочел бы, чтоб его не видели вообще. - Ничего, - пробурчал он. - Э-эх, мальчики мои. Девушек бы вам пора. Как на личном фронте-то, а? Вы у меня не это, не записались в ряды нетрадиционных? Или уже девушки есть, а мать-то все еще не в курсе?       Никита смотрел в одну точку, не отрывая взгляда. Медная челка, разложенная на косой пробор, успела разлохматиться, и теперь за ней не было видно даже изумрудных глаз. Несмотря на то, что вопросы были заданы достаточно громко и достаточно близко, можно было с уверенностью заявить, что он их не услышал. Влад же кинул быстрый взгляд в сторону окна, как бы ища помощи у необъятной улицы, и опустил взгляд вниз. Какие девушки, когда объект обожания и сексуального желания живет с тобой в одной комнате и спит под тобой…