Края раны

Уилл проснулся от странной тишины. Еще не открывая глаз, он понял, что тишина была непривычной, почти стерильной – без завывания ветра в трубе, без рёва заводских сирен в доках, без скрежета кранов, без грохота разгружаемых барж, без шума дождя, который с угрожающим шипением постепенно разъедал крышу трейлера. Нынешняя тишина нарушалась лишь едва уловимым механическим гулом, шелестом листвы и далеким посвистом лесной птицы. Уилл открыл глаза. За окном, забранным затейливой решеткой, виднелся зеленый лес. Белая просторная комната больше всего напоминала палату в дорогой частной клинике – с приглушенным мягким освещением и тихо гудящими приборами, от которых к телу Уилла тянулись проводки аппаратов и полупрозрачные трубки капельниц. Стоп. А почему он не может пошевелить руками? До подбородка он был укрыт простыней, но в одно из запястий впивалась игла капельницы. Скосив глаза, Уилл сумел разглядеть кожаные ремни, плотно фиксирующие его руки и ноги. Он что, в психбольнице? Уилла пробил нервный озноб. На лбу выступила испарина, а он даже не мог утереть лицо. Во что же он вляпался на этот раз? Уилл попытался напрячь память, но не смог вспомнить ровным счетом ничего, что могло бы объяснить его пробуждение в психиатрической лечебнице. Никаких пьяных потасовок, наркотиков, опасных знакомств. Он помнил только, как, промокший до нитки, возвращался домой после смены. Кажется, он тогда простудился – поднялась температура, его трясло. К тому же мутило от голода – еду купить было не на что, деньги как-то внезапно кончились, а до зарплаты было еще два дня. С подработкой в последнее время тоже не складывалось. Наверное, он стал выглядеть совсем больным и потасканным, никто на него не зарился. Никто не хотел настолько уродливого, вечно похмельного, битого жизнью омегу. Но как он оказался в клинике? Может быть, подхватил воспаление легких? Или что-то посерьезней? Его соседи-беты вполне могли сдать его в лечебницу, испугавшись заразы. Но почему в психушку? Он бредил? Вел себя странно? Галлюцинировал? Лез в драку? Покалечил кого-нибудь? Уилл не мог найти вразумительного ответа. Беспорядочные мысли расползались мелкими черными тараканами. В какой-то момент Уилл почувствовал, как по щекам медленно текут слезы. Он был сломлен ощущением беспомощности – пот заливал глаза, чесался нос, от попыток мыслить связно разболелась голова. А когда захотелось в туалет, Уилл обнаружил, что в его член вставлен уретральный катетер. Отчего-то это окончательно доконало Уилла. Он беззвучно разрыдался, уткнувшись в край непривычно мягкой подушки, глотая соленые горячие слезы и крупно вздрагивая. Но замер, напрягся, почувствовав, что кто-то приближается. Бесшумно открылась дверь, и в комнату вошел медработник. Весь в белом, в медицинской шапочке и с марлевой повязкой, закрывающей пол-лица. Должно быть, санитар. Он подошел к приборам – на Уилла глянул лишь мельком. Уилл собирался засыпать его вопросами, но вместо этого только всхлипывал и неубедительно и жалко просил отвязать и отвести в туалет. Санитар посмотрел на него странно – долгим пристальным взглядом темных глаз, и Уиллу стало неловко. Он попытался спрятать ту часть лица, которую пересекал шрам, и вспомнил, что не может даже толком вытереть слезы. Кажется, он зажмурился от стыда и открыл глаза, лишь когда ощутил, что его лицо осторожно обтирают влажной салфеткой. Так нежно, что это еще больше смутило Уилла. – Кто вы? – Вопрос вырвался сам собой. Санитар не ответил. Вместо этого он подошел к капельнице и вонзил в гибкую трубку шприц с прозрачным веществом. Уилл хотел спросить, что ему вводят и зачем, но сознание уже подернулось серой непрозрачной дымкой, реальность ускользала. Перед тем как погрузиться во тьму, он услышал до боли знакомый вкрадчивый голос, произносящий: – Отдыхай, мой дорогой Уилл. Мы обо всем поговорим позже.

***

– Зачем ты это делаешь? Задавая вопрос, Уилл не надеялся на ответ. Сколько бы он ни спрашивал, Ганнибал не снисходил до разговора с ним. Нежелание говорить с Уиллом он объяснял тем, что не хочет общаться с неадекватным собеседником. Если Уилл продолжал настаивать, психовал и ругался, Ганнибал колол ему снотворное. Постепенно до Уилла дошло, что Ганнибал его лечит. От начавшейся пневмонии, от абстинентного синдрома и еще черт знает от каких болячек. По крайней мере, сознание Уилла всё более прояснялось, а неприятные ощущения, с которыми он уже успел свыкнуться и почти не замечал, волшебным образом сошли на нет. Непривычное состояние. Кристальная четкость восприятия и – как следствие – максимально болезненное осознание глубины собственного падения. Бродяжничество, пьянство, грязный трейлер в качестве жилья, секс за еду, отсосы дальнобойщикам, изнурительная отупляющая работа, бессонница или тревожные душные сны. Всё это, оказывается, происходило именно с ним и теперь обрушилось на него дождем острых кирпичных осколков. Хотелось забыться, снова провалиться в спасительное состояние перманентного похмелья. Примитивные желания и инстинкты – найти бухло, похмелиться, пожрать, перепихнуться – давали Уиллу иллюзию забвения. Позволяли не думать, не страдать, не чувствовать. А сейчас он был мучительно трезв и бесконечно зол на своего «благодетеля», который с бесстрастным лицом продолжал истязать его тело и душу себе на потеху. Сейчас он был занят тем, что обрабатывал ногти Уилла с мастерством профессиональной маникюрши, но, разумеется, с куда большим артистизмом и пафосом. Переведя койку в сидячее положение, Ганнибал выдвинул столик, устроился рядом и опустил всё ещё пристегнутую к подлокотнику руку Уилла в ванночку с пенным раствором. Розоватая жидкость источала терпко-медовый аромат цветочных масел и сухих целебных трав. Очевидно, на лице Уилла отразилось полное непонимание происходящего, потому что Ганнибал снизошел до того, чтобы пояснить: – Собираюсь привести в порядок твои руки, Уилл. Тяжелый физический труд не пошел им на пользу. Надеюсь, ты не против? Уилл на это только тихо вздохнул, вглядываясь в его лицо. Можно подумать, Ганнибалу не наплевать на его мнение! Он же всё равно сделает с ним что захочет. Включая совершенно унизительные вещи, о которых Уилл предпочитал не думать, чтобы снова не впасть в отчаяние. После двух безобразных истерик он решил, что больше не даст Ганнибалу шанса вывести его из себя. Пусть делает что угодно. Рано или поздно он утратит бдительность, и тогда Уилл за всё с ним рассчитается. Или просто сбежит. Чувствовать себя пленником Ганнибала было невыносимо. Пожалуй, сложно было придумать более изощренную пытку. Вечно одетый с иголочки, спокойный, хладнокровный, властный и сильный, он подавлял Уилла, невольно заставляя подчиняться. Сегодня он явился в безукоризненном костюме-тройке цвета ночного неба, скинул элегантным жестом пиджак, оставшись в жилете и рубашке в бледно-голубую полоску, накинул белый халат и подсел к Уиллу с едва заметной улыбкой на губах. Протянул руку, чтобы поправить прядь, упавшую Уиллу на лоб, но тот отшатнулся и не дал себя коснуться. Глянул недобро и напряженно, с вызовом. Но Ганнибал не поддержал пикировку взглядами. Вышел на несколько минут и вернулся уже с ванночкой для рук и набором для маникюра. Уилл чуть успокоился и немного расслабился. Честно признаться, поначалу он принял маникюрные принадлежности за пыточные приспособления. От Ганнибала можно было ожидать чего угодно, так что Уилл простил себя за малодушие и испуг. Процедура оказалась даже приятной. Когда Ганнибал закончил с правой рукой и приступил к левой, Уилл откинулся на подушку и прикрыл глаза. Это было ошибкой. Уилл невольно сосредоточился на ощущениях. Прикосновения Ганнибала были мягкими и деликатными, вкрадчивыми, он будто бы поглаживал руку Уилла, ласкал каждый палец. Чуть сдавливал фалангу, фиксируя ее в нужном положении, аккуратно срезал ноготь, обрабатывал кутикулу, стачивал пилкой неровности, полировал ногтевую пластину, а затем проверял качество собственной работы, скользя подушечками пальцев вокруг фаланги. Будто дрочил. Вернее, это разомлевшему Уиллу казалось, что ему дрочат. Член шевельнулся под ночной рубашкой, затвердели соски. Уилл закусил губу, борясь с накатившей похотью. Это было нечестно. Ясно как день, что Ганнибал играл с ним. Дразнил его, привязанного и беспомощного. До Уилла внезапно дошло, что он вот уже несколько минут жадно втягивает в себя воздух, ловя запах Ганнибала. От него, как обычно, ненавязчиво пахло утонченно-изысканным парфюмом с нотами цитруса и ветивера. Но на этот раз чуткий нюх возбудившегося Уилла отчетливо ощутил мускусно-хищный оттенок – аромат альфы. Он распахнул глаза и требовательно уставился прямо на Ганнибала. Тот тоже был напряжен. Подобравшись, как охотничий пес, он прервал свое занятие и теперь принюхивался. Ноздри породистого носа едва заметно подрагивали, он подался вперед и смотрел на Уилла пристально, изучающе. Если бы Уилл всё ещё доверял своим эмпатическим способностям, он с уверенностью сказал бы, что Ганнибал страстно его хочет. Но поверить в такое было невозможно. Что бы ни задумал сделать с ним этот странный человек, маловероятно, что его может привлечь потасканный изуродованный омега не первой молодости. Уилл был сейчас до безобразия трезвым реалистом и отдавал себе отчет в том, что Ганнибал, скорее всего, собирается приготовить из него фрикасе или отбивную, но брезгует употреблять внутрь мясо больного алкоголика. Потому и вылечил его перед тем, как пустить в расход. Вполне в его стиле. Уилл постарался вернуть себе самообладание и максимально неприятным тоном произнес: – Зачем так много лишних усилий? Не вижу смысла тратить на меня столько твоего драгоценного времени и сил. Хочешь на кого-то произвести впечатление, подкинув мой расчлененный труп или накормив супом из моих потрохов? На кого? На Кроуфорда? На Алану? Брось, им совершенно безразлична моя судьба. Ганнибал откинулся на стуле и с любопытством естествоиспытателя наблюдал за Уиллом. В его глазах легко можно было прочитать снисходительное сожаление и что-то еще, чему Уилл не решался дать название. Наконец Ганнибал встал, не спеша собрал маникюрные инструменты, тщательно вытер руки Уилла пахнущим мятой влажным полотенцем, вернул койку в лежачее положение и направился к двери. Уилл решил, что Ганнибал снова не удостоит его ответом и тихо выругался сквозь зубы. Но Ганнибал неожиданно остановился и, обернувшись, произнес: – Пожалуй, тебе вредно и дальше оставаться в постели, Уилл. Нужно начать разрабатывать мышцы и постараться вернуть им тонус и силу. Так что на днях попробуем пройтись до веранды и обратно, а позже совершим моцион вокруг дома. Свежий воздух пойдет тебе на пользу, мой дорогой Уилл, – легкая улыбка тронула тонкие губы. После паузы, которую удивленный Уилл так и не решился нарушить, Ганнибал продолжил: – Завтра, по моим расчетам, у тебя начнется течка. Вот тогда я и отвечу на все твои вопросы. Разом лишившийся самообладания Уилл подскочил на кровати, насколько позволяли ремни, и заорал: – Течка? Течка?! Так ты хочешь трахнуть меня? Всё это ради того, чтобы просто трахнуть меня? Господи, Ганнибал, ты окончательно рехнулся. Посмотри на меня! Если ты не знал, такого омегу можно купить за бутылку дешевого пойла. Я никому не нужен. Слышишь? Никому! Вы все бросили меня. Все вы. Ты даже ни разу не написал мне... Уилл не ожидал, что так легко скатится в истерику, но слезы будто сами собой полились из глаз. Он не мог остановиться. Его словно прорвало, и вся боль от осознания предательства близких людей хлынула наружу. «Это всё течка, – думал Уилл, пытаясь усилием воли подавить рыдания. – Это из-за неё я проявил слабость перед ним. Не надо было... Хотя почему бы и нет? Я не заставлял его тащить меня сюда. Это он довел меня до такого состояния. Если не нравится, пусть вкатит мне дозу. Или пусть вышвырнет отсюда. Или прикончит. Всё равно. Мне всё равно...» Но ему не было всё равно. Особенно когда Ганнибал неожиданно оказался рядом и обнял его, прижал к себе, зарывшись пальцами в его волосы, поглаживая виски, уговаривая и утешая его, как ребенка. – Развяжи мне руки, – попросил Уилл, успокаиваясь, но всё ещё вздрагивая всем телом. – Мне нужно вытереть лицо. Ему было неловко из-за того, что он залил слезами безукоризненно отутюженный жилет Ганнибала. Теперь он отворачивался, стесняясь поднять глаза. Уилл был уверен, что Ганнибал откажет ему и умоет его сам. Или пришлет медсестру, не знающую ни слова по-английски. Но Ганнибал, чуть помедлив, расстегнул один из кожаных наручников и протянул Уиллу собственный носовой платок, смоченный в воде. Уилл покрутил запястьем, разгоняя кровь, взял платок и принялся неловко тереть лицо. Сегодня Ганнибал уступил ему, но Уилл не питал иллюзий на этот счет. Близость течки делала его покладистым и безопасным. Уилл знал, что не откажет Ганнибалу ни в чем, чего бы тот ни потребовал. Это даже не раздражало. Напротив, от осознания власти альфы над ним сердце приятно замирало. Поздоровевшее тело требовало прикосновений и ласки. Уилл не желал признавать, но хотел он именно Ганнибала. Уилл убеждал себя, что дело в отсутствии выбора. Но стоило ли себя обманывать? Ганнибал не стал снова приковывать руку Уилла к койке. Посмотрев на часы, он решительно направился к двери, но вновь задержался на пороге и вдруг произнес, не глядя на Уилла: – Я писал тебе, Уилл. Много раз. Тебе не передали мои письма. Так и не обернувшись, он вышел. Щелкнул замок, и Уилл остался один. Встревоженный и растерянный, он лежал на кровати и бездумно колупал застежку второго наручника. По его губам время от времени блуждала странная кривоватая улыбка. По щекам катились слезы. Привычно ныл шов на левом боку. Хотелось впиться пальцами в шрам, дернуть в разные стороны и слушать, как с беззвучным треском будут рваться незримые нити. Но Уилл знал, что на самом деле рана давно зажила и больше не кровоточит. Да и ноет только в его голове, отдавая фантомной болью прямо в сердце.