Края раны

Дождливым туманным вечером в прихожей дома Ганнибала тяжело и душно пахло кровью. Кровь темным пятном растеклась по идеально чистому паркету светлого дерева, струями заполнила все щели и крошечные щербинки. Лектер стоял на коленях и смотрел, как стекленеют серые прозрачные глаза Уилла. В жизни есть вещи, которые ничего не стоят и не значат: сухие кленовые листья, с шорохом ломающиеся в пальцах; хитиновые тельца бабочек – лишь надави булавкой и проткнешь; маленькие певчие птицы, чьи косточки захрустят, стоит крепче сдавить крылья в ладони. И сейчас, глядя в белое, искаженное болью, осунувшееся лицо Уилла, Лектер впервые за много лет подумал, что эти бессмысленные хрупкие вещи вовсе не бессмысленны. Они сломаются, и их больше не станет. Будут другие листья, другие бабочки и птицы, а тех, прежних, уже никогда не увидишь. Смерть с детства не казалась Лектеру чем-то ужасным и конечным, а сейчас что-то ворочалось у него в душе, теснило грудь, тревожило. Сердце забилось часто, не в ритм. Истекающий кровью, жадно глотающий воздух Уилл одним рваным движением сжал пальцы на плече Лектера, пятная рубашку уродливыми разводами. Его ладонь была холодной и мокрой, рука изгибалась под неестественным углом и судорожно тряслась. – Скоро все закончится, мой дорогой Уилл. Потерпите. Лектер нажал на рукоять ножа, глубже вворачивая его в податливый, мокрый и липкий от крови бок Уилла. Он резал Уилла и чувствовал каждое движение лезвия, оно эхом, глухо, с раскатами отдавалось в его собственном теле. Он убивал Уилла и ощущал, что убивает самого себя. Он видел себя мутными от навернувшихся слез широко распахнутыми глазами Уилла. Видел загородившего собой всю комнату, склонившегося к нему, Лектеру, немолодого альфу с четкими сухими чертами лица, с едва заметными линиями морщин. Видел расчетливое, чрезвычайно умное, интеллигентное чудовище. Видел монстра, от которого ему самому хотелось с отвращением отвернуться, заслонить лицо руками, плотно, до белых пятен под веками зажмуриться, чтобы не смотреть в темно-карие, почти черные равнодушные глаза. Кровь пропитала грязно-серую рубашку и поношенный пиджак – Уилл дрожал в руках Ганнибала, но жил. Лезвие с нажимом пропороло кожу, расширяя края раны – Уилл всхлипывал, задыхаясь, не в силах кричать, но жил. Громко тикали часы на стене, кровь текла сквозь пальцы Лектера, он знал, что вогнал нож в печень – но Уилл жил и глядел рассеянно и печально, без укора. На перекошенном от муки лице отражалась лишь тоска, боль и беспомощная, такая неуместная сейчас растерянность. – Почему вы не сопротивлялись мне, Уилл? – тихо и мягко спросил Лектер. – Вы ведь знали, что я собираюсь убить вас. Вы чувствовали меня, поняли мой замысел. У вас есть при себе пистолет, но вы не стреляли. – П-прости… – одними губами, серыми, как дым сигарет, прошептал Уилл. Он просил прощения за то, что позволяет себя убивать, этот глупый-глупый омега. Лектер мог бы у него, еще дышащего, вырезать сердце и унести в медицинском контейнере. Но сердца было бы мало, и, вскрыв черепную коробку, аккуратно рассекая скальпелем показавшиеся оболочки, Лектер извлек бы и мозг. Подступала тошнота, во рту разлилась горечь. Лектер шумно сглотнул, галстук, казалось, давил на горло, все туже затягиваясь, сминая безупречный ворот рубашки. Мутило от одной мысли о том, что он собирался разобрать Уилла на фрагменты, растащить на куски плоти, разодрать и склевать, как стервятник. Это было бы словно пожирать самого себя, грызть и глодать изнутри. Глупо и бессмысленно, потому что такому, как Лектер, никогда не поглотить и не присвоить себе такого, как Уилл, можно только разрушить его, совершив безумный, варварский поступок. Вся тонкая, изящная, сглаженная мыслями Лектера, как галька морскими волнами, эстетика убийств выставила свои острые неприглядные грани. – Больно-о… – Тише-тише, – словно самого себя утешал и уговаривал Лектер, нежно гладя конвульсивно дергающегося омегу по холодной, мокрой от пота и слез щеке, по слипшимся спутанным волосам. Уилл всхлипывал, дрожал, дышал рвано и поверхностно. Смотрел сквозь Лектера черными от расширившихся зрачков глазами и упрямо жил. Целый, еще не распотрошенный, не разделенный на лоскуты, которые никогда уже не соберешь и не сошьешь, чтобы воссоздать тело. И Лектер сдался. Не вытаскивая нож, который затыкал рану, он пальцами одной руки нажал у разреза, стараясь передавить крупные сосуды. Другой рукой слепо нашарил в кармане Уилла телефон. Когда голос в трубке стих, наступила тишина, которую больше не нарушало дыхание Уилла – таким легким и неощутимым оно стало. Лектер остановившимися глазами смотрел на дорожку от слез на плохо выбритой, бледной до синевы щеке Уилла, чувствовал, как пальцам, зажимающим рану, мокро и горячо. Медленно и плавно его накрывало высокой теплой волной чужих образов. Он, Лектер, любил старую поношенную одежду, рассохшееся кресло на тенистой веранде, пирог с кислыми яблоками, вчерашний кофе из немытой кружки с потеками и книги со стершимися надписями у корешков. Он любил звонко тявкающих беспородных собак с мягкими пушистыми боками и грязными после прогулки лапами, серых неприметных воробьев, рассевшихся на черных ветках клена, и муравьев, что вереницей тянулись из-под крыльца. Он не любил только людей, но чувствовал, как их эмоции входят в него и остаются в темной глубине души, как рыбы у дна пруда, и иногда поднимают муть. Это было пугающе мощное, болезненное сопереживание. Лектер любил и не любил все любимое и не любимое Уиллом. Они стали единым и неделимым целым, слились. Сквозь завесу дождя прорывались синие мигающие огни, отражались в стеклах входной двери. Протяжно, отчаянно выли сирены, по мокрому гравию подъездной дорожки отрывисто шуршали шины. Первыми вместе с влажным холодным ветром в прихожую ворвались вооруженные люди с яркими надписями SWAT на бронежилетах. За ними – небрежно одетый, с посеревшим от ужаса лицом Джек Кроуфорд и беззвучно ступающие молчаливые медики в темных промокших робах. – Руки за голову! Отойди от него! Ты на прицеле! Лектер не реагировал. У него было достаточно времени, чтобы сбежать, но он остался. Его холеные руки с длинными ловкими пальцами хирурга были в крови, ладони зажимали рану на боку неподвижно лежащего Уилла. – Ему нужна срочная операция, – тихо произнес Лектер, ощущая все нарастающее, как грохот камнепада, страшное чувство потери. Он должен был отдать им Уилла. Своего Уилла. Через три долгие мучительные минуты все было кончено. На запястьях глубоко погрузившегося в себя, безучастного Лектера защелкнулись холодные кольца наручников. Машина скорой помощи увозила его Уилла, а Лектер стоял, неподвижно застыв, и провожал взглядом исчезающие в сумерках красные габаритные огни. Сирены выли, люди кричали, дождь лил, кто-то толкал Лектера в плечо прикладом винтовки. В сутолоке и пустой суматохе, в оглушительной какофонии звуков Лектер понял, что все кончено. Они с Уиллом запечатлелись как истинная пара, альфа и омега. Неразрывная, почти болезненная связь между ними возникла не из интимной связи и проникновения с узлом, а от того, что остро заточенный нож Лектера вошел в тело Уилла, а эмоции Уилла еще мучительнее и жестче вошли в душу Лектера. Из государственной Балтиморской больницы для психически больных преступников Лектер каждую неделю писал Уиллу письма. Выводил красивые аккуратные буквы мягким карандашом, запечатывал конверт, медленно облизав языком, пробуя на вкус, как крепкое горьковатое вино. Письма забирал молчаливый санитар с блеклыми глазами, которые цветом были, как больничные стены. Порой лично заходил хмурый Джек Кроуфорд, плотный и грузный в темном плаще, драпирующем его фигуру драматичными складками, будто вытесанными из камня. Он обещал, что передаст послания, но по его широкому застывшему лицу Лектер безошибочно читал: письма проанализирует команда психиатров и криминалистов, а потом их упакуют в прозрачную пленку и уберут в архив. Уилл никогда их не прочтет. Лектер все понимал, но продолжал писать, задумчиво блуждая по Дворцу своей памяти, где они с Уиллом рука об руку бродили среди тонких мраморных колонн в залах с высокими стрельчатыми потолками. В этом бескрайнем воображаемом пространстве, пронизанном лучами света, Лектер был абсолютно свободен и счастлив, потому что подле него полупрозрачной тенью скользил его запечатленный омега. – Все вышло как нельзя лучше, как вы полагаете, Уилл? – спрашивал его Лектер, улыбаясь уголком рта. – Вы живете обычной жизнью в своем старом уютном доме со стаей собак – смешных и нелепых, как вы сами. Я же вместе со своим дурным, мерзким для людей безумием заключен за решеткой и не смогу более навредить вам. Слова звучали пафосно и театрально, красиво взлетали под арочные своды, глухо отдавались в коридорах Дворца памяти. Уилл беззвучно приближался к Лектеру, неосязаемой ладонью гладил по щеке и смотрел усталыми глазами с красными прожилками капилляров. – Вы выглядите больным, – Лектер говорил, накрывая его дрожащую руку своей. – И вновь пахнете дешевым виски. Уилл молчал, упрямо сжав потрескавшиеся пересохшие губы. Лектер легко целовал его, чувствуя привкус алкоголя на языке, и Уилл позволял раздевать себя, отдавался прямо на холодном мраморном полу иллюзорного Дворца. Дни за днями катились потоком так же быстро и незаметно, как струилась сквозь пальцы мутная ржавая вода в больничных душевых. Лектер спал на койке, застеленной серыми, пахнущими тленом простынями, читал потрепанные книги из скудной библиотеки больницы, беседовал с глуповатым амбициозным главврачом. Все шло своим чередом, пока однажды на заданный в тысячный раз тихий вопрос Лектера о том, как поживает спецагент Уилл Грэм, не раздался глухой, наполненный неприкрытым гневом ответ Джека Кроуфорда: – Ваш поклонник, маньяк Долархайд, так перекроил ему лицо, что оно стало как с картины Пикассо. Уилл ушел из ФБР и теперь, черт возьми, спивается где-то у океана. Лодки он чинит, видите ли, как когда-то его отец. Вы довольны? Довольны, я вас спрашиваю? Лектер смотрел в никуда, задумчиво склонив голову набок, словно прислушиваясь к нарастающему шелесту волн по песку и отрывистым крикам низко парящих чаек. Мысленно он был уже у океана под солеными порывами холодного северного ветра. И да, часть его души ликовала, потому что он оказался нужен нелепому, немолодому, растерянному омеге Уиллу. Лектер явственно представлял себе, как всеми позабытый Уилл сидит на зарывшейся в прохладный песок автомобильной покрышке и цедит из пластикового стаканчика дешевую мутную выпивку. Глотает, пытаясь запить горечь от своей болезненной, извращенной связи с Ганнибалом Лектером, от которой остался подживший рубец на боку. А неподалеку от грязно-белого пляжа на фоне завода раскинулся старый трейлерный поселок с проржавевшими фургонами и покосившейся деревянной табличкой со стертыми буквами «150 миль до Нью…». – Уилл в штате Орегон? – тонко улыбнувшись, вежливым, кротким тоном поинтересовался Лектер. – Оставьте его в покое, доктор. Лектер не стал вступать в спор и больше не реагировал на слова, обратившиеся для него в бессвязный поток звуков. Он погрузился глубоко в себя, чтобы внимательно и скрупулезно, до единой мелкой детали продумать план побега. Больше в больнице ничего не держало, не было смысла в заключении, если там, на свободе, его омега был несчастлив и одинок без своего чудовища-альфы.

***

Тускло горел желтый фонарь, вокруг него черными тенями вились мотыльки. Уилл отмывал руки от жирных следов дегтя, окуная ладони в жестяную бочку с дождевой водой. Костяшки покраснели, кожа содрана, правая рука расцарапана – Уилл копался в неисправном механизме, когда двум большим шестеренкам вдруг вздумалось резко провернуться. Детали потом пришлось оттирать от крови. Уилл уже с полгода работал в портовых доках у воняющего химикатами залива, над которым вечерами стелился густой серый смог от заводов, а на горизонте темнели в океане едва различимые нефтяные вышки. Уилл то таскал ящики, разгружая торговые лодки, то сортировал товары на складе, но чаще всего чинил двигатели. Иногда рыбачил, хотя есть местных уродливых рыб, пахнущих химикатами, редко решался. Денег было мало, а если и удавалось немного подзаработать, сняв со списанной лодки мотор и продав на запчасти, Уилл все пропивал, как когда-то его отец. У него, в сущности, не осталось друзей на этом свете. Только он да его кривое отражение в граненом стакане с дрянным виски. Уилл жил в вагончике трейлерного парка вместе с двумя молчаливыми и немолодыми, потихоньку спивающимися бетами. Одного бету уволили с завода по сокращению, другой был чем-то болен. Чаще всего беты сидели на складных стульях у вагончика, курили, пили пиво и слушали радио с такими помехами, что слов не разберешь. Беты никогда не разговаривали с Уиллом, им не было никакого дела до того, что он бывший агент ФБР. У всех троих было состояние перманентного похмелья, которое их роднило. Этого было достаточно, чтобы уживаться бок о бок в тесноте трейлера. Уилл умылся, плеснув в лицо холодной воды из бочки, утерся рукавом и медленно пошел к автостраде. Пара километров вдоль залива, и он добредет до пивнушки у въезда в портовые склады. Хорошая пивнушка, дешевая, и туалет не на улице, хоть и заблеванный. Зато рядом есть общественные душевые, вода там действительно горячая, правда, цветом рыжая, как ржавчина. Многие люди не умеют ценить такие мелочи, а Уилл теперь умел, жизнь научила. Раньше он бы и близко не подошел к людным местам, где на него в толчее раздевалок могли смотреть в упор и ничего нельзя было скрыть. Всего полгода назад, но словно в другой жизни он обитал один в глуши и строил из себя черт знает что, то аутиста, то социофоба. Единственный следователь-омега в отделе поведенческого анализа Квантико, внештатный спецагент. Его за глаза называли лучшей ищейкой ФБР, уговаривали взяться за расследования. Уилла не понимали и боялись, но в то же время восхищались им и потакали желаниям. Лучшее оборудование, собственный кабинет, а за кофе, если надо, сбегает лично глава отдела. Но Уилл был тогда вечно недовольным и уже понемножку, втихую выпивающим. Он пил, чтобы больше не видеть кровавый мираж – первого убитого им человека, маньяка Джейкоба Хоббса, получившего шесть пуль в грудь во время задержания. Пил, чтобы вытравить, выжечь спиртом из головы чужие мысли и образы, все то, что он впускал в свой разум, пытаясь проникнуть в темные, вязкие, как свернувшаяся кровь, фантазии преступников. Тогда были дни, когда Уилл просыпался мокрый от пота, глотающий перекошенным ртом воздух и не понимал, кто он такой. Он становился Джейкобом Хоббсом и одновременно его мертвыми расчлененными жертвами, белые тела которых были насажены на оленьи рога по бредовой прихоти убийцы. Уилл выходил на кухню, спотыкаясь о хлам в коридоре, рассеянно гладя тревожно скулящих собак. Пил из-под крана безвкусную воду, совал горящую, словно в огне, голову в раковину, чтобы по спутанным волосам текли холодные струи. В один дождливый осенний день Джейкоб покинул голову Уилла, вытесненный мощным, черным, как смола, образом Ганнибала Лектера. Мысли Уилла погрузились в уютную тихую темноту, которая терпко пахла крепким кофе с гвоздикой и перцем, дорогим красным вином, свежей мятой и тонкими ломтиками лимона. Аромат альфы, невозмутимого, властного, уверенного в себе доктора Лектера, осел на одежде и коже Уилла, пропитал его, как крем пропитывает слои бисквита, а кровь – ткань рубашки. Некоторое время Уилл думал, что это Лектер сломал его, Уилла, пальцами стер в порошок, как веточку сухого укропа. Лектер пытался убить Уилла. Уилл криво улыбнулся – просто потому, что теперь он всегда улыбался только криво. Левую его щеку пересекал глубокий шрам. Рубец тянулся от скулы, проходил совсем близко к нижнему веку и заканчивался у подбородка. Человек, сделавший это, маньяк, которого газетчики прозвали Драконом, – Фрэнсис Долархайд – глубоко вогнал нож. Он собирался всем весом навалиться на рукоять и как следует перекроить лицо Уиллу, так, чтобы ни один хирург не сшил лоскуты. Фрэнсис Долархайд. Последнее дело спецагента Уилла Грэма после суда над Ганнибалом Лектером. Расследование, которое привело к тому, что Уилл перестал существовать как личность, распался на десятки искаженных отражений чужих личностей. Он больше не мог работать следователем, и из академии ФБР его уволили, потому что читать лекции он приходил подвыпившим, мрачным и злым, как дьявол. А позже замкнулся и не отвечал на звонки Джека Кроуфорда. В мире Уилла теперь были все преступники, засаженные им за решетку, только они говорили с ним. Но в бредовом уродливом царстве воспоминаний никогда не появлялся Ганнибал Лектер. И с каждым днем на Уилла все тяжелее наваливалось душное и холодное, как снежная лавина, черное одиночество. Уилл посмотрел на затянутое тучами ночное небо – ни единой чертовой звезды. Мимо изредка проносились грохочущие грузовики, сверкая фарами дальнего света. Один заляпанный грязью грузовик проехал, обдав дымом из выхлопной трубы, и резко затормозил. – Эй! – стекло опустилось, высунулся облезлый водитель с сигаретой, зажатой в кривых зубах. – Эй, омежка! Уилл знал, что кричат ему. – Ближе подойди, детка, – водитель поманил пальцем. Уилл подошел. – Ну ты ж и урод, – беззлобно отметил водитель и стряхнул пепел на асфальт. – Подвезти тебя, бедолага? За бутылку пива отсосешь мне? Уилл даже не стал торговаться, ему было безразлично. Молча кивнул, распахнул дверцу и забрался в прокуренный салон к совершенно незнакомому человеку. Вся густая и едкая, как дым от горящего пластика, социофобия Уилла таяла, сталкиваясь с реальной, почти невыносимой, твердой и осязаемой жизнью. Водитель-альфа, припарковав машину, тискал его, безучастно молчащего, в полутьме салона и хрипло дышал в шею. Хотел укусить, пометить как омегу, которого собирается трахнуть, но почему-то не решился, лишь отвратительно влажно лизнул в ухо. Уилл сидел на ящике недалеко от пивнушки, смотрел на огни порта и пил прохладное горчащее пиво. Кроме пива у него теперь был сандвич, картофельный салат в пластиковом контейнере и пара мятых мелких купюр в кармане джинсов. Все, что осталось от дневной выручки и платы за минет, – водитель расщедрился, он не ожидал, что Уилл умеет так глубоко и старательно брать в рот. Один человек когда-то – кажется, в другой жизни – сказал Уиллу, что у него мягкие нежные губы. И что самое возбуждающее – когда Уилл поднимает взгляд и смотрит. Смотрит большими затуманенными серо-голубыми глазами с длинными темными ресницами. Уилл глотнул пива и тихо хрипло рассмеялся, как безумный. Ему было больно от таких воспоминаний, от любых мыслей о том человеке, даже имя которого Уилл постарался забыть, и единственном разе, когда они трахались. Хотя банальное, чуть пошловатое слово «трахались» тут плохо подходило, но другого Уилл подобрать не мог. Точнее, не хотел. Чудесная ночка. Уилл – омега, которому далеко за тридцать, высокий и болезненно худой, его лицо, как дешевая, плохо скроенная маска на Хэллоуин. Но у Уилла есть салат, пиво и немного наличных. Он будет хорошим мальчиком и не станет возвращаться в пивнушку за виски и надираться, а завтра проснется без похмелья и пойдет на работу. И может быть, во время ланча его, мрачного и равнодушного, трахнет кто-то из портовых грузчиков и подарит что-нибудь взамен. Неплохие ребята в порту, здоровые на голову. Уилл поставил бутылку на землю и закрыл лицо руками. Утром по крыше трейлера стучал дождь. Уилл расстелил на крошечном откидном столике у окна старую газету и потрошил на ней рыбу – есть на завтрак было нечего, так что даже настрадавшаяся, выросшая в отравленной воде залива рыба показалась аппетитной. Рыба воняла, как открытая банка краски или ядреный отбеливатель. Уиллу казалось: еще немного – и из её брюха вытечет нефть или ацетон. Вытянув рыбьи кишки, он шлепнул их прямо на черные смазанные буквы заголовка газеты. И замер. Нож в руке часто-часто затрясся. «Серийный убийца на свободе! Маньяк Ганнибал Лектер сбежал из-под ареста во время перевода из Государственной Балтиморской клиники для душевнобольных преступников в тюрьму Теннеси. В настоящее время местонахождение Лектера неизвестно…» Уилл медленно, очень медленно отложил нож. И оцепенел. Такое чувство – будто сердце остановилось, и он больше не может ни двигаться, ни дышать, ни говорить – было у него лишь один раз, когда он проснулся в больнице после нападения Лектера. Тогда, в пустой палате, мысленно воя от отчаяния и одиночества, он осознал, что запечатлен с альфой-маньяком. Но больно ему было не от понимания сущности Лектера, а от режущего по груди, как тупой иззубренный нож, чувства разлуки.