Слизеринец не может пасть

      Толпа расступается перед ним, когда он толкается, проползая вперёд. Хвост вспенивает воду, Стражи у ворот обращают внимание на Слардара, и тяжёлая решётка потихоньку открывается с заметным шумом. Ему не хочется ждать, когда проход откроется целиком, и страж протискивается сразу, как только смог пролезть.       У него мало времени.       Его гнев ожесточеннее, чем когда бы то ни было, чем даже в пылу сражения. Но когда он возвращается в свой дом, в казармы гвардии, злость исчезает, как только он открывает дверь и видит её взгляд. На место гнева приходит отчаяние.       О, Бездна, поглоти меня. Это правда…       Она лишена ее позолоченной брони и инкрустированных камнями лезвий; мечи и доспехи самой простой воительницы теперь на ней, хотя она и так прекрасна. Ее знаки отличия, показывающие ее статус гражданки Затонувших городов и командира сотни ее собратьев, выжжены с её чешуи, и теперь на их месте была только краснота и ничего более. Колокольчики на тонкой цепочке — подарок от него, когда он впервые чистил плавники с ней и почувствовал, что его сердце почти выскочило из его груди, когда она помогла ему в ответ, отобраны, и он чувствует эту потерю наиболее остро из всего её обмундирования.       Гнев возвращается, сильнее, чем раньше. Все это из-за одной чаши?! Она плавает по кругу, удивление и непонимание на ее лице. Кажется, он не сумеет сохранить свои мысли при себе.       Ее шок быстро превращается в печаль. «Да», — говорит она. «Лишь одна чаша пропала, была украдена». Ее голос, ясный и высокий, чарующий, как всегда, доносится до него, и на мгновение Слардар почти забывает, зачем он здесь.       Затем он вспоминает, и гневные мысли вновь накрывают его с головой. Разве не имеет значения, что она и ее охрана были захвачены врасплох, что они перебили почти вдвое количество мародеров? Неужели не важно, что она убила вражеского командира и его свиту, уничтожив Черный Штандарт впервые за сотни лет? Если ничего из этого не имеет значения, что же тогда имеет?..       Ощущение несправедливости и Принуждение, вызванное клятвой, заставляет его тело вздрогнуть и замереть. Каждый нерв в его теле покалывает.       Плодитесь. Размножайтесь. Сохраняйте океаны в безопасности, очищайте глубины и отмели ото всех, кого Старейшины считают ненужным. Но превыше всего…       Она завершает свои мысли, говоря те пагубные четыре слова. «Прости, любимый мой», — продолжает она. «Я извиняюсь». Выражение её лица спокойно, но он может также увидеть смирение в её душе. И это пугает его больше всего.       Он борется против Принуждения к выполнению клятвы и чувства долга перед слизеринцами, собрав волю в кулак, и он может снова двигаться, он перебарывает себя. Может быть, Клятва не имеет значения. Если он может бросить вызов Принуждению, так сможет и она. Они смогут…       Она медленно качает головой.       Это самоубийство, они посылают ее на поиски чаши — левиафаны порвут ее на части. Она не должнa делать этого. Они могут отправиться на мелководье, вместе. У него есть свои знакомые в каждом городе под волнами; у него есть деньги и личности, подготовленные для подобных ситуаций. Они могут исчезнуть, могут оставить все это позади. Они по-прежнему могут быть вместе. Пожалуйста!       Она прижимается к нему, за мгновенье, слишком быстро для глаз, и никто не смог заметить — некоторые из гвардии готовы поклясться, что она так же быстра, как течение. Он видел ее в бою; они ошибаются.       Она быстрее.       Они касаются плавниками, это так естественно, как дыхание. «Я не могу», говорит она. Она называет его по имени, данном ему при рождении — имени, данном ему матерью в то время, как он был ещё икринкой, а не тем, что он выбрал для себя при достижении зрелости — и спрашивает, принял ли о ее решение.       «Это не Клятва — я научилась игнорировать её давно», — говорит она, намекая на старую лихорадку, отразившуюся на её глазах. Он удивился, хотя её воля всегда была сильнее. «Речь идет о чести и долге. Это то, кто я, и то, что я должна делать».       Какая же честь и Обязанность есть в обслуживании прихотей тех, кто не достиг возраста совершеннолетия? Эта «честь» важнее, чем я, чем любовь? Это Принуждение более важно, чем-то, что мы построили вместе?       Он ведёт себя осторожнее, чтобы не произнести эти мысли вслух, ведь ответ на свои вопросы приведёт лишь к боли. И его, и ее.       Он слишком хорошо знает ее.       Вместо этого, он молча обнимает ее за талию и держит крепко. Она наклоняет голову и кусает губу в тишине, и в этот момент ничто не существует в мире, кроме них.

***

      Он не знает, что сказать, пока она отплывает от него. Он напрягает свои уши, чтобы слышать каждое её движение, пока она собирается. Он смотрит на нее своими знаменитыми глазами ищейки, пытаясь захватить каждый момент, оставшийся им вместе. Это несправедливо — считает он. Мы должны были иметь больше времени. Мы должны были провести вместе всю жизнь.       Как она надевает доспехи и готовится, чтобы уйти практически навсегда, мысль поражает его. Может быть, мы можем пойти и искать чашу вместе? Он произносит это вслух, и она смеется. «Стража нуждается в тебе здесь. Ты сейчас командир, и если ты покинешь их со мной, то оставишь их уязвимыми и слабыми».       — Вступление в должность и поиски замены займут год. Может быть, два, — он говорит это и она отворачивается, пряча лицо.       — Я вернусь, обязательно, — говорит она с абсолютной уверенностью. — Держи Стражу в форме, пока я не вернусь, ты меня слышишь?       Ее голос дрожит, — «Это… Это мой последний приказ для тебя».       Он абсолютно уверен, что она лжет. Одна потерянная чаша в бесконечном океане? Она может быть уже даже не в океане больше. Обитатели суши тоже очень охочи до сокровищ глубин.       Каким-то образом она чувствует его сомнение не глядя. «У меня тоже есть мои контакты. Это займет время, но все оставляет след, и достаточно хороший искатель сможет взять его». Она поворачивается к нему и слабо улыбается. Увиденное ломает его сердце. «Ты думаешь, что видишь всех насквозь, да?»       Он кивает.       — Увидимся! — Она хлопает в ладоши, и её улыбка становится шире, теряя всю искренность. — След становится всё запутаннее каждую секунду, и я боюсь, что ты будешь только мешать моим сборам. Пусть море будет спокойным, а течение попутным. — Она произносит традиционные прощальные слова.       Он пытается что-то сказать в ответ, но слова слипаются в горле. Он поднимает руку на прощание и поворачивается, чтобы уйти. Он почти у двери, когда она кричит, почти отчаянно:       — Подожди!       Он останавливается и оборачивается на зов.       — Это эгоистично с моей стороны, но это будет означать все для меня, если ты скажешь мне в последний раз, что ты… что… — Она замолкает. — Я не имею права! Я извиняюсь, прости, что не я подвела тебя…» Её голос срывается, и она обхватывает голову руками. Он двигается вперед, к ней, но она останавливает его вытянутой рукой.       — Если ты останешься, я потеряю ту толику решимости, что у меня осталась. Пожалуйста, оставь меня.       Это было бы так плохо? Он считает идти против ее воли — неверно. Считает, нужно собирать старейшин, чтобы они подумали вновь, что они могут избавить её от этой участи, отталкивает руку в сторону и хватает Сирену, не давая ей уйти.       Она качает головой — слишком хорошо его знает. Таким образом он говорит, что он думает, что ей нужно остаться с ним, но он вынужден вести к двери.       Четыре гвардейца — ее бывшие подчиненные, ждут у выхода с наручниками. Они бросили на него взволнованный взгляд, вероятно, в страхе, что он будет атаковать. Он не стал. Да и какой в этом смысл? Если бы она произнесла хоть одно слово, или намекнула, что она хочет сбежать, он окрасил бы красным Затонувшие Города для нее. Он не так быстр, как она, но его силе нет равных в этих отмелях.       Но она этого не сделала. Конвоиры уводят её прочь. Слардару кажется, что он слышит пение вдалеке.