Слизеринец не может пасть

      Оранжевый закатный цвет моря постепенно темнеет, а Сирена знает, что её время уже вышло. Она не командовала после похищения чаши, но её гвардия уже организовала отряды и прошла по городу, но несмотря на все их усилия, пропажу так и не нашли. Приближалась ночь.       Последний отряд обходчиков занимает своё место на площади, а она ощущает всю тяжесть ситуации и весь холод реальности, тихо шепча молитвы, идущие от её сжимающегося от боли сердца. Ничто уже не может измениться: прошло три дня, а чаши так и нет. Три дня поисков, три дня в мольбах. Три дня в страхе.       «Чаши давно нет в городе. Моя судьба предрешена, и ни поиски, ни молитвы уже ничего не изменят», — думает она.       Но страх остаётся.       Она кладёт лезвия мягко, словно мать, убаюкивающая своих детей, думая о пучинах Долдрамов — тёплых морей, где обитают левиафаны в своих бессчётных городах. О месте, откуда не возвращался ни один слизеринец. Слухи говорят о разном: кто-то считает, что пленные Слизеринцы попадают в рабство, кто-то — что их приносят в жертву богу левиафанов — Маэльруну.       «Эти лезвия сделали всё, о чём их просили. В отличие от меня», — думает она. «И теперь они будут в Убежище, дожидаясь нового хозяина. А мне путь один — на плаху.»       Она раскрывает сочленения брони, позволяя ей просто медленно упасть на пол, думая о родных. Её родители уже давно пережили свой расцвет сил, и её заработок является, нет, являлся большей частью их финансов. «Что будет с ними после моей смерти?» — думает она. В голове рисуются картины, где они на улицах, побираются и попрошайничают. Вся их гордость за её свершения пропала, ведь она пала и разочаровала их после своего преступления. «Мама, папа, простите. Я подвела вас. Простите», — шепчет она.       Она снимает шлем, отворачиваясь ото всех, кого видит, думая теперь о нём. О том, кто сейчас далеко, патрулирует глубины. И её уже не станет к его прибытию. Она хотела бы, чтобы сейчас он был рядом. Хотя бы разок увидеть его.       «А захочет ли он меня видеть? Наверное, это даже к лучшему», — она произносит это вслух, сама того не замечая.       Она не знает, сможет ли она перенести его взгляда, полного разочарования. Руки сами сжались в кулаки. Она выронила шлем, который гулко упал на пол.       Она не может сдержать слёз, думая о нём.

***

      Она заставляет себя успокоиться, когда четыре Стража подходят к ней с кандалами. Она не сопротивляется, подставив руки. Замки щёлкают на запястьях Сирены, и это единственное, что нарушает полную тишину.       Только теперь, не имея ни единого шанса на спасение, в её голову приходит мысль о том, что она могла и покинуть это место. «Нет», — думает она быстро. Её охватывает иррациональный практически страх того, что кто-либо прочтёт её мысли. «Я нарушила клятву единожды, и не нарушу её снова».       Слитис повторяет это снова и снова, желая, чтобы это стало правдой.       Гвардейцы приводят её в неприметное здание неподалёку от ворот, где давно скрыта пыточная. Палач с раскалённым металлом уже ожидает Сирену, готовясь выжечь всё, что показывало её принадлежность к Стражам. Но она молчит, не корчась в муках боли. И лишь когда его руки касаются пояса, подаренного её любимым, она впервые открывает рот.       Пояс красив, но очень неподатлив, и она может говорить лишь сейчас. Она виновна, пока не будет доказано обратное, а закон есть закон. Она хочет попросить оставить пояс, но даже если она будет унижаться, это всё равно не будет иметь значения.

***

      Зеваки пялятся на то, как она движется к Старейшинам. Те не упрекают её, не говоря ни единого оскорбления и не насмехаясь — каждый знает, кто она и что она сделала для защиты родного города. Она держит голову опущенной весь путь, избегая взглядов. Ведь её родители здесь, а зрительный контакт с ними будет её полным разрушением изнутри.

***

      Старейшины спорят. Они не соглашаются друг с другом, но всё же выносят окончательный приговор. Это не казнь. Изгнание. Изгнание до тех пор, пока чаша не будет возвращена. Она хранила надежду на это в самом дальнем уголке своей души, но пока оглашали приговор, её холодная кровь была подобна льду. Слитис трудно дышать, и она еле делает это, пока её выводят из зала.       Многие не хотят, чтобы её как-либо наказывали. Но закон есть закон.

***

      Пока её ведут к жилым массивам, один из четырёх сопровождающих-конвоиров говорит, что о её родителях позаботятся, и они будут сыты и защищены. Сирена слегка замирает, сохраняя тишину, а затем улыбается, пересилив себя и благодарит его.

***

      Она входит в комнату. В их (её и его) комнату, и остаётся одна. Слитис собирает вещи и пытается сдержать слёзы, но у неё ничего не выходит. Конвой прибудет на рассвете.