Потерявший найдет дважды

Из палаты Стивена не выпускали, таков был приказ Альберта. И наверное, это было к лучшему, ибо неизвестно, что случилось бы, убери от двери двух молодых охранников-людей. Может, он попытался бы сбежать, а может, и нашел бы где-нибудь веревку и повесился. Кто знает. Суть в том, что, теряя силы день за днем, Стивен терял и внутренние рамки. Те стены, что воздвигали в нем многочисленные уставы, правила и морали, проседали, трескались, крошились и, наконец, падали, погребая под собой все воспоминания о его жизни. Жизнь, которая по сути своей и не была жизнью, скорее — пародией. Ведь с самых пеленок и до пятнадцати лет за него все решали родители, после этого срока — DCIV. Тот самый департамент по связи и взаимодействию с вампирами. Он, можно сказать, отобрал у него всё: возможность на семью, на настоящую любовь и на настоящее увлечение. Был только долг. В будущем, как и Альберта, его ждал брак не по своей воле, то есть опять же организация сама бы решила, на ком ему жениться, где, когда. Только разве что воспроизводство детей не затрагивалось ей. Только это. Все остальное было под ее неусыпным контролем. Вам запрещено находиться за пределами оставленной за вами территории без разрешения на то старшего, которое позже он передаст в штаб в письменном виде… Вам запрещено при каких-либо ЧП действовать не по приказу, тем подрывая авторитет организации… Вам запрещено вступать в интимные и любые другие близкие связи с вампирами и избранными… Вам запрещено иметь какие-либо личные вещи, не учтенные уставом 5, главой 3, пунктом 37, подпунктом 2.5.1… Вам запрещено разговаривать с непосвященными без видимой на то причины. С вампирами и избранными вы должны говорить почтительно и не повышая голоса… Столько запретов, которые жили в Стивене на протяжении многих лет. Все подчиняются им. На этом и зиждется DCIV, но на самом деле это лишь иллюзия. Неясная хмарь, застилающая глаза и не позволяющая вдохнуть полной грудью. Те, кто по загадочным обстоятельствам избавляются от пелены перед глазами, подобны ему: бледного, исхудавшему, медленно умирающему. Кактусы. Он рассказывал о них Шону, помнится. Тогда он только забыл добавить: «Так с каждым, кто снимает ошейник с шеи». Он снял, полностью закрывшись ради парня, и скоро умрет. Недолго уже осталось, тут Альберт прав. Но ему уже плевать: стены пали. Противно гудели приборы рядом, о чем-то тихо переговаривались бодигарды на входе, по коридору постоянно кто-то быстро ходил, слышались хлопки дверей. Стивен прислушивался ко всему. Он впитывал мир таким, какой он был, уже не заботясь тем, что ему нужно играть свою роль в их организации. Уже не надо, уже отслужил. Теперь умрет, его тело кремируют, и в семье, его ледяной, ненастоящей семье, больше никогда о нем не заговорят. Да оно и к лучшему. Они всегда его не любили, и Альберт — особенно. А все потому, что он с детства был себе на уме: то пытался противиться системе какое-то время, то заявил, что гей и что уже не первый год практикует анальный секс, было даже, что вместо того, чтобы поехать на слежку за очередным потенциальным избранным, он свернул в противоположную сторону и попытался уехать. Естественно, его поймали, вернули. Тогда Альберт его впервые отчитал, потом еще и еще. Ему сходило все с рук только потому, что он Кук. Будь он каким-нибудь Брайтом — его бы сразу превратили бы в кактус и отправили «отдыхать» в психбольницу куда-нибудь на Кубу, где тихо, спокойно и смерть придет быстро. Единственное, что было хорошего в его жизни, так это Шон. Обычный парень из штата Кентукки, города Сомерсета, который в наглую разводил его на журналы и чизбургеры в их первую поездку, говоря, что не обеднеет; который брал его сотовый в руки, а потом смеялся, подкидывая его в воздух и ничего не объясняя; тот, что кричал, как одержимый Дьяволом, на озере, а после сказал, что приехал умирать; тот, что обыгрывал с Джаной Николаса в шашки и потом гордился этим, как петух; тот, что так сильно потускнел с появлением на горизонте Семиголосого; тот, что несмотря ни на что улыбался ему через силу, садясь за руль и раз за разом вновь пытался запомнить, куда нужно смотреть, чтобы проверить бензин, куда нажать, чтобы дворники заработали, что значит это, то; тот, чьи глаза расширились от ужаса, когда Стив признался, что знает все; тот, что умолял его не лезть к Виктору, ибо это чревато и может привести к гибели; тот, что избегал его, тот, что отдавался ему, тот, что, не поддавшись давлению с его стороны, все-таки сказал: «Люблю». К Стивену практически никто не заходил, и он бы точно свихнулся, если бы не мысли о Шоне. Приятные и не очень. А еще воспоминания. Под руинами остались те, что не были с ним связаны, остальные он бережно хранил, как фотографии в рамочках, сдувал с них пыль и лелеял. Мужчина любил Шона и любил тот отрезок жизни, в котором существовал парень, в котором был рядом. Самые теплые, самые важные воспоминания. Только они и остались. Впрочем, хоть что-то. Многие из ему подобных умирают, так и не узнав, что значит любить. Тихо отворилась дверь, и вошла пожилая медсестра. Молча она поставила поднос с обедом на подставку в ногах Стива и подвинула ее к нему. Проверила приборы. Записала данные. Ушла. Мужчина равнодушно посмотрел на еду и отодвинул ее от себя. В последнее время не хотелось есть, ибо это только продлило бы его жизнь. А точнее его медленное мучение. Прикрыв глаза, попытался уснуть. Где-то на дне души теплилась надежда: усну и не проснусь, в этот раз — так точно. Но она теплилась уже бог весть сколько, а он все просыпался и долго не верил, что все же еще здесь. Как выматывающе. Он так устал. — Что он там? — Вроде заснул… — Долго же мучается… — А что у него? — А черт знает. Наверное, злокачественная… — Не повезло… — Повезло — не повезло, а поскорее бы уже… — И не говори… Легкая дрожь в ногах, тихий журчащий звук. В полусне Стив открыл глаза. — Как легко говорить о смерти, будучи при этом живым. — Люди. Ему казалось наверное от голода, но посреди палаты словно бы двое прозрачных силуэтов стояли. — Кто вы? — спросил Стивен, при этом чувствуя, что дремота всё не отпускает его. Силуэты качнулись к нему. — А ты не видишь или уже не чувствуешь? — Из-за щитов не чувствует. Они сильные, даже из меня пытаются силы тянуть. — И точно, пытаются. Сразу и не увидишь. — Ты Стивен, верно? — Да. Кук едва шевелил языком. — Ему совсем плохо. — Он умирает, этого и следовало ожидать. — Умирает… Как грустно и радостно одновременно. — Сейчас не до этого. — Я помню, — один из силуэтов взмахнул рукой. — Если дитя узнает… — По-моему, оно уже знает, поэтому и спешит. — Бессмыслица. Оно не успеет. — Это знаем только мы с тобой. Оно — нет, поэтому и борется. И будет бороться, пока очевидное не станет фактом. — Фактом… Вопрос в том, допустим ли мы это. — Не допустим. Один из силуэтов приложил к груди Стивена руку и немного надавил. Мужчина вздрогнул. По телу пробежала волна тепла, за ней еще одна и еще. С теплом возвращались силы, становилось легче дышать, дремота исчезала, и наконец у него появилась возможность получше рассмотреть своих визитеров. Мужчина и женщина. Они были абсолютно голы, и если бы не голубоватая ткань, прикрывающая все их «прелести», то можно было бы подумать, что они сошли с картин о древних греках, на которых те изображались чаще всего как раз нагими. Правда, греки похвастаться такой белоснежной кожей, отливающей перламутром, не могли. Стивен сразу понял, кто к нему пожаловал, одного причин для этого не видел, поэтому довольно грубо поинтересовался: — Спасибо, но зачем? — У нас одно дитя, и мы не желаем потерять его, — ответил мужчина. Он был особенно похож на древнегреческого воина: такой же разворот плеч, такой же взгляд из-под густых бровей и такая же непоколебимость на лице. — Он единственное, что осталось у нас, — прибавила от себя женщина. Она ж напоминала Стивену древнегреческую богиню: такую же прекрасную и нежную. — С Шоном что-то случилось? Его родители переглянулись и помрачнели. — Да. — С ним всё в порядке? — Он страдает. — Почему?! Женщина сделала шаг к кровати. Голубая ткань, собравшаяся у ее ног, колыхнулась, и Стивен осознал: это не ткань, черт вас дери, а вода! — Потому, что отдал свое сердце такому, как ты. Еле сумев оторвать взгляд от чуда, представлявшего собой одежду родителей Шона, Кук кое-как просипел: — Что вы имеете в виду? — Оно будто с ума сошло, преследуя цель увидеться с тобой. — Оно рискует собой, идя против Змея, который только и ждет, когда же наше дитя откроется ему. — Оно постоянно прячется от Змея, расходуя при этом свои силы очень неравномерно. — Оно страдает и сильно устает. — Помимо этого наше дитя дружит с вампиршей, которая рано или поздно предаст его, и молодыми оборотнями, которые приведут его прямиком в объятия Змея. — Оно собирается переступить черту. Уже очень скоро. Ради тебя. — Оно говорит, что любит тебя. — Оно любит тебя больше, чем нас. — Мы виноваты перед ним, но это мы должны были быть для него опорой! — А в итоге ей стала его любовь к тебе. — Это недопустимо. — Но оно не послушало нас. Ушло. Теперь страдает. — Мы пришли, дабы увидеть тебя. — Мы желали тебе смерти, которую хотели подарить, но… — Мы увидели, как наше дитя одержимо тобой. Оно не видит ничего, кроме тебя, не слышит ничего, кроме твоих слов, и собирается завершить начатое. — Ради тебя. Для тебя. Во имя тебя. — Мы передумали, ибо если подарим тебе смерть, то и оно не выживет. — Уйдет следом, так одержимо. — Мы решили, что поможем, дабы оно жило. — Мы любим его, несмотря ни на что. — Но мы опоздали, однажды ошибившись. — Теперь поможем вам. — И потом — тоже. — Мы поможем тебе, но знай: мы не уйдем. — Никогда больше. Они замолчали, а Стивен пытался подобрать челюсть с пола. Настоящие русалы, они говорили «наше дитё» и «оно», подразумевая Шона, и, словно думая об одном и том же, дополняли друг друга так ясно, будто были одним существом. Но это еще ладно. Главное, что они ПРИШЛИ. Вылезли из своих вод и ПРИШЛИ к нему, ДКИВцу. Вечно высокомерные, ведающие будущее, настоящее и прошлое, умеющие передвигаться между мирами, высшие существа, они взяли и пришли, чтобы поговорить о своем сыне и предложить помощь. В этот миг мир Стива перевернулся вверх дном, все перемешалось между собой, одно поглотило другое и уничтожило. — Я-я… — наконец с запинкой произнес Кук, — понял. Спасибо. Он испытал такое облегчение от того, что Шон все еще нуждается в нем и даже вроде как борется за него, когда отошел от шока, что не смог удержать улыбки. Мир сразу как-то посветлел, и даже то, что в будущем ему еще не раз придется столкнуться с родными возлюбленного, не пугала. — Что ж, — ступила обратно к мужчине женщина, — раз ты вновь жив, то позволь представиться. — Мое человеческое имя Танос, — чуть склонил голову отец Эллиса. — Моё — Рхея, однако, — женщина чуть улыбнулась, — можешь называть меня и Риэл.