Потерявший найдет дважды

— …Я мало что понял из вашей перебранки, однако одно уяснил чётко: Шона Семиголосому выдавать нельзя. То есть вообще нельзя. Помимо этого нам нельзя больше использовать Тессу, замену. Значит, мы поступим по-другому. Изначально мы рассчитывали на магию и капельку везения. Сейчас же я предлагаю положиться полностью на магию. Правда, есть одно «но»: Семиголосый может ее почувствовать, поэтому выполнением основной части займется у нас тот, кто знает его лучше всех нас… — Здравствуй, Грегори. — Далтон. — Ну что же сразу Далтон, почему же не Долдон? — Не стоит обижаться на это детское прозвище, тем более что оно тебе так подходит. — Польщена. — Ты пришла сдаться наконец? Поняла, что от Виктора не сбежать? — …Да… И спасибо, что оттягивал мое обнаружение до последнего, а теперь, будь добр, найди меня и отведи к Змею. — Отвести? И зачем же? Это пустой разговор. Мне нужен Эллис, ты же должна умереть. — Боюсь, сдохнешь ты, если я не передам кое-что Змею. Ты ведь заметил, да? Ему очень нужен Шон, очень, а у меня есть послание от него. — …Ладно. Но шаг вправо, шаг влево — расстрел. — С удовольствием. …Мы с Вентом и Флорианом сделаем так, чтобы Тесса все забыла. Шон же в это время поедет к одной из главных дорог. Как только всё будет кончено с Маккуори, я почувствую и сразу сообщу тебе. После ты сможешь уехать туда, куда хочешь, а позже, когда шумиха уляжется, тебя догонит Аманта. Грегори решил доставить Далтон лично, поэтому поехал вместе с ней. Дорога была недолгой: вскоре уже они подъезжали к элитному двухэтажному особняку, перед которым простиралась каменная площадь с маленьким фонтаном в виде писающего купидона. Логан вышел из лимузина одновременно с Амантой, но идти с ней дальше не стал. — Я позвонил. Он уже ждет тебя. Грегори махнул рукой на гостеприимно раскрытые двери, у которых гостью уже поджидала прислуга. Далтон кивнула и направилась по ступеням вверх. Сейчас она чувствовала себя как Шон, когда он впервые шел к Виктору, поднимаясь по ступеням к дверям Временного Дома. Аманта тогда видела его и его волнение из окна второго этажа. Ей казалось забавным, что парень очень бледен и чуть ли не трясется. Она даже тихо посмеивалась. А вот сейчас ей было мало того, что не до смеха, так еще немного и совестливо перед Шоном за то, что потешалась над ним. Совсем чуть-чуть, но все же. Прислуга молча проводила Аманту на второй этаж и исчезла, будто ее никогда и не было. Стало так тихо, что аж в ушах зазвенело. Как и всегда. Виктор не любил людей, поэтому для своего особняка выдрессировал их так, чтобы они казались бледными тенями, на которые и внимания обращать не стоит. Далтон уже много раз бывала здесь, поэтому знала, что когда она зайдет в спальню, то найдет Змея в кожаном кресле у шкафа. Раньше он много времени проводил в нем, думая обо всем и ни о чем одновременно. Он вспоминал прошлое, погружаясь в него очень глубоко. Иногда даже замирал на недели, его взгляд стекленел и лишался обычного тусклого блеска жизни. И в самом деле он был в кресле: сидел, небрежно откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Между его пальцев мелькал медальон Тессы, и глаза были необычайно темного цвета. Казалось, зрачок заполнил собой все пространство радужки. Лицо носило задумчивое настроение. Волосы были растрепаны, рубашка расстегнута на две пуговицы, штаны как-то помяты и запачканы в чем-то. Помимо этого на полу у кровати валялся пиджак, от которого просто несло горьким кофе. Аманта на секунду остановилась в дверях, но затем уверенно прошла в комнату. — А ты не изменился, — сказала она ему и неожиданно ощутила грусть. Терять кого-то, оказывается, больно. Они с Виктором хоть и не доверяли друг другу сердечных тайн, но все же были очень близки. Он ее подобрал, дал ей приют и на много лет заставил забыть, что такое страх, голод и боль. Сейчас же они оказались на разных берегах, разведенные и на этот раз чужие. Виктор желает уничтожить ее за предательство, которое выдумал сам от боли, когда Шон бросил его и дал понять, что больше не собирается играть по чужим правилам, а она собирается подарить ему покой. Виктор поднял на ее глаза: — Ты — нет, — его голос, как всегда, был ледяным. Только во время забав с Шоном Виктор оттаивал, становясь чуть мягче, нежнее и добрее. Аманта заметила это еще во Временном Доме. Для нее было очевидным, что Змей сражен человеком. Впрочем, это было понятно и потому, что компаньон следил за Эллисом. Наблюдал долгих пять лет. Видел, как Шон развивался, знал о его подростковых проблемах, чаяниях, радостях. И в каждое он пытался вникнуть, понять, принять. Виктор противился чувствам к человеку, но в то же время и поддавался им. — Грегори сказал, у тебя есть послание от него. Где оно? Не стоило и ожидать иного. Семиголосому нужен лишь Шон. — У меня, — Далтон уселась на постель. Она решила, что перед тем, как все кончится, не плохо бы и узнать правду о прошлом. — Я отдам его тебе, но перед этим скажи, почему ты подобрал меня тогда? Мог же пройти мимо, не заметить нищую оборванку или, в конце концов, сделать вид, что не заметил, но ты подошёл ко мне и протянул руку, сказав, что всё образуется. Тебе даже не напугало то, что за мной шли ДКИВцы. Я ведь… Точнее он обратил меня низшей. Таких, как я, быстро убивают, чтобы не наделали глупостей. — Перед смертью хочешь правды? Изящная бледная кисть небрежно подпирала устало склоненную голову вампира. — Да. Виктор прикрыл глаза: — Предав, он сбежал от меня. Тот, кто обратил тебя. У него даже нет имени, хотя когда-то и было. Я искал его, но он был всегда на шаг впереди. Однажды бегать нам надоело. Чтобы отвлечь меня, он устроил ловушку, в которой главным блюдом была ты. Он думал, что я убью тебя, а я тебя оставил и решил его больше не искать. Ты заменила его мне. И история повторилась: ты предала меня. Однако на этот раз концовка будет иной. Где послание? В его голосе послушались жесткие нотки. Аманта достала из нагрудного кармашка сложенную белую салфетку. Времени на покупку нормальной бумаги у них не было, пришлось воспользоваться первым, что попало под руку, так что заветное послание хранилось на мягкой, легко рвущейся материи. Встав, она подошла к креслу и, присев перед ним на корточках, протянула салфетку. Тонкие, едва теплые пальцы аккуратно забрали ее, развернули, и Виктор прочел несколько слов, написанных мелким почерком: «Я прощаю тебя. Шон» Глаза расширились, у вампира перехватило дыхание. Не это он ожидал прочесть! Неужели помимо медальона и человечки они замыслили что-то ещё? Или человечка была отвлекающим маневром? А может, это письмо?.. Он взглянул на Далтон. Она печально улыбалась, что было так несвойственно ей. — Я была рада познакомиться с тобой. Спасибо, что заботился обо мне. Слова упали, будто гвозди, которые вколачивали в крышку гроба. В крышку его гроба. Он попытался вскочить, но тело оказалось неподъемным, а медальон в ладони похолодел. Виктор перевел взгляд на него. Серебро медленно покрывалось инеем, а вслед за ним и его рука. Аманта встала на ноги и развернулась уходить. — Стой… — не веря, прошептал Виктор. — Что это?.. Что вы задумали? Ты думаешь, можешь так просто убить меня? — она не ответила, остановившись, и он вдруг сорвался: закричал, задергался, забегал глазами из стороны в сторону в поиске того, что могло бы ему помочь. — Провести решили?! Что вы сделали?! Здесь знаешь, сколько ДКИВцев?! На входе стоит еще младший! Грегори! Он разорвет тебя! Он же все слышит! — Аманта тихо рассмеялась и ушла. — Это не может так кончиться! — орал он ей вслед. — Не может! Я достану вас! Я достану Шона! Он будет моим! Моим! Он будет! Так и знай, так и знай!!! …Ответом была тишина: никто не шел. Здание будто вымерло, вампир не слышал ни биения сердец людей, которые работали на него, ни ленивого тока чужой крови по венам и артериям Грегори, ни тихих разговоров ДКИВцев. Все покинули его. Нет, это он словно был вырван из привычного мира. — Нет! — вампир дергался как ненормальный, пытаясь встать и прекратить распространение холода. — Нет! Шона здесь нет! Я не могу! Нет! Нет же! Шон! Шон!! Шон!!! А метель за окном пела песни ему… Иней добрался до груди Виктора, и он наконец понял, что всё бесполезно. Паника заставляла продолжать кричать, но он силой воли заставил себя замолчать. Вот как, значит? Все покинули его? Или же это магия, и она блокирует звуки из этой комнаты? И откуда у Шона с Долдоном только взялся ведьмак, который заколдовал этот треклятый медальон? В городе же нет стай! Так откуда? А хотя, какая уже разница? Он не учел этого — вот результат. Нужно было просчитать всё, абсолютно всё! Но они все равно обхитрили его. Так просто… Нет, не так просто. Теперь на них обрушится вся система ДКИВ и другие вампиры в попытке отомстить. Все-таки он был из старших. Люди называют таких аристократами. За него будут мстить, их найдут, и пускай бы убили и эту тварь Аманту, и того ДКИВца, к которому Шон и сбежал, а самого его оставят в живых. Это было бы лучшей местью: оставить его одного на всем свете и чтобы он мучился, осознавая, что всех близких убили по его вине. …Черт, нет! Слишком больно думать о том, что и ему может быть больно. Нет. Пускай лучше просто вернётся. Не надо больше секса. Пусть сядет рядом, улыбнется и закроет глаза. Только и всего. Сложив салфетку обратно, вампир приложил ее к груди и закрыл глаза, как сделал бы это Шон в его мечтах. Это не навсегда. Лед не удержит его. Никто его не удержит! Он вырвется однажды, и тогда Шон всенепременно вернётся. Холод добрался до сердца, и оно замерло. На этот раз — навсегда. Затем он пробежал по шее к бледному лицу, оставил искриться снежинки на бесцветных волосах, спустился обратно к груди, коснулся замершего сердца, проверяя, опустился на живот, заморозил ноги и ушел в деревянный паркет паром. Теперь Виктор Семиголосый, он же Маккуори, был лишь ледяной скульптурой. И если раньше это было метафорой, то сейчас — истинной, запечатанной на сомкнутых губах. — Прости. — Верене? — Аха-ха-ха!.. Ты не узнал меня! — Верене! — Прости, но твоя любовь с самого начала была обречена. Из-за тебя, из-за него, из-за другого. Мы узнали это недавно, и они попросили меня помочь ему. — Что ты наделала, тварь! Я вырвусь! Вырвусь! И он снова будет моим! — Аха-ха-ха!.. А он никогда и не был твоим! Ты этого так и не понял? Мне жаль. Теперь же засыпай, любимый, а я спою тебе твою последнюю колыбель…