Остается только темнота

Кровь поет ему песни. Долгие, тягучие, страшные. От них рассудок подергивается вязкой пеленой азарта, слишком плотной, чтобы видеть сквозь нее действительность. В этом напеве на краю сознания – пульсирующие стоны агонии, завораживающий ритм врезающегося в плоть металла. С каждым днем Хенрик слышит его все более отчетливо. Этот мир – отвратительный завораживающий мир нескончаемой охоты – полон деталей. У боли, неважно, своей или чужой, оказывается множество оттенков. Разрубаемая кость стонет десятками тонов; каждая пуля врезается в тело со своим собственным звуком. Хенрик знает, что за ним уже следуют другие охотники, избравшие своей добычей опьяненных кровью собратьев. Они идут по осклизлому следу из изувеченных тел, тенями мелькают у края зрения. Пока еще держатся поодаль, не спешат нападать – с голодным терпением падальщиков ожидают, когда он окончательно лишится рассудка. Постоянно напоминая, что у него осталось слишком мало времени. Хенрик преследует свою последнюю добычу. Самую стремительную, сильную, опасную. Самую важную. Внутренности сводит сладковатой судорогой, когда он думает об охоте, что ему предстоит. Тел на его пути становится все больше, и это значит, что Хенрик идет по верному следу. Мертвецы не могут рассказать о своих последних минутах, их вязкая холодная кровь шепчет слишком слабо, чтобы суметь в ней что-нибудь разобрать. И он осматривает раны – глубокие, рубленые, нанесенные пока еще до боли знакомым оружием. Прикрывая глаза, Хенрик видит тяжелый танец секиры, почти слышит стрекот пуль. Безумие все сильнее влечет его образом бывшего напарника. Иногда Хенрику везет находить пули, прочно вплавившиеся в чужую плоть. Он достает их бережно – будто принимает дитя из рук матери – взвешивает на раскрытой ладони. Осматривает и осторожно вдыхает запах – тяжелый привкус амальгамы, сладковатая гниль мертвой плоти. И радостный отголосок охотничьей крови, столь знакомой, что даже в забытье он не сможет спутать ее ни с какой другой. Чужое имя плещется вязким шепотом, опутывает мысли паутиной. Не понять, сводит пальцы судорогой или Хенрик сам сжимает ладонь, проталкивая искореженные пули в плоть, мешая собственную кровь с чужой. Он качает истерзанную руку, прижимая ее к груди, горбится, будто внутри у него мучительная рана, страшная и смертельная, которую не способна исцелить даже кровь Великих. И грядущая охота кажется ему одновременно и восхитительным даром, и невыносимым кошмаром. След становится все отчетливее. Теперь не только кровь влечет Хенрика, указывает ему направление. Запах – тяжелый, угрожающий, звериный – ведет его к Гаскойну. Заставляет отдаться охоте полностью, всем своим существом, медленно забывать все остальное. Все, что больше не имеет никакого значения. Хенрик знает, что из церковников и охотников получаются самые жуткие чудовища, самые опасные и гротескные. Знает, что Гаскойну не избежать этой участи, не стать обычным вервольфом или одержимым – и какой-то частью себя упивается этим. Его связь с действительностью продолжает истончаться. Разложенная пила жадно поедает чудовищную плоть, кровь заливает плащ, лицо, склеивает ресницы и попадает в узкие просветы между слоями одежды. Кровь становится миром Хенрика. Липкая, горячая, пульсирующая. Такая сладкая. И Хенрик принимает то, от чего отгораживался разумом, отказывался годами – долгими, томительными, тяжелыми. Находит в охоте удовольствие, захватывающее и несравнимое, невероятное и невыносимое. Чувствует азарт, и трепет, и страсть. Чувствует жизнь. Он приходит в себя за целый квартал. Скованный холодной мертвой кровью, потерянный среди тел водяных. Вместо запаха зверя, который стал его путеводной нитью, горло забивает удушливая вонь канализации. Охотники больше не притворяются тенями у края зрения. Подняв голову, Хенрик различает на верхних ярусах знакомые силуэты. Предчувствие сворачивается тянущей пустотой в солнечном сплетении. Еще не добыча, но больше не собрат. Он слышит рядом крик – женский, почти детский, отзывающийся внутри смутным беспокойством. И вслед за этим – утробный рев вепря. Охотники, безмолвные судьи, равнодушно ожидают его последней ошибки. И Хенрик отступает. Демонстрирует свою разумность: он вымотан, пузырьки с кровью опустошены, а последние пули остались в мертвых телах. Не сегодня. Ему нужно найти Гаскойна. Или, по крайней мере, то, что от него осталось. Хенрик чувствует себя не человеком, таким же зверем, идущим по следу. Вспышка безумия – яркая, завораживающая – отняла у него время. Вконец остывшая кровь молчит, и ориентироваться снова приходится по одним только ранам. Страшным и жестоким, нанесенным с невыносимой яростью. Хенрик освобождает руки от перчаток – еще один признак того, что он потерял себя – и опускает ладони в податливую плоть. Пробует на ощупь края – гладкие и прохладные – чтобы убедиться в том, что удары нанесены тем самым оружием. Ведет пальцами дальше, туда, где еще ощущаются слабые отзвуки чужой агонии, чтобы проверить глубину раны. И не может отвести наваждение, будто бы он вновь чувствует связь с бывшим напарником. Хенрик тонет в своем безумии. И чем глубже он погружается, тем яснее осознает, что забывает. Только цель имеет значение, только за нее цепляется он всем своим существованием. Только ее стремится не забыть. Стираются охотничьи правила, исчезает память об иной жизни. Мир расцветает нечеловеческими цветами, полнится новыми ощущениями. Хенрик знает, что ждет встречи, не помня, чего хочет от нее, чем она должна окончиться. Иногда обрывки старых лет всплывают на поверхность, заставляя задыхаться от осознания, каждый раз нового, но от этого не менее сильного. Расчетливое осторожное выслеживание не имеет ничего общего с нынешней феерией крови и плоти. Хочет ли он показать настоящую охоту своему бывшему напарнику? Желает ли он разделить свое знание с тем, чьего присутствия так жаждет? Свою цель он обнаруживает возле собора Идон. При виде высоких шпилей внутри поднимается страх – не до конца стершаяся память о чем-то великом, бесформенном. Хенрик хочет обойти собор, остатками разума предпочитая избежать опасности. Но что-то держит его у арочного проема, не позволяет двинуться дальше, и он замирает, вслушиваясь на пределе ощущений, пытаясь понять. На языке неторопливо проступает привкус крови. Той самой, которую не спутать и забыть. Густой и обволакивающей, не сравнимой с той, что бежит по жилам чудовищ. Хенрик вдыхает ее жадно, стремясь ощутить еще больше. Кончик языка непривычно пощипывает горечью. Едва ощутимо, так, что можно списать на воображение. Хенрик хмурится. Он знает, что этого привкуса, неприятного и навязчивого, не должно быть. Понимает, что он неправилен и чужд, той самой своей частью, что уже перестала быть человеком. Хенрик крепче перехватывает оружие, проскальзывая в резную арку. Кладбище, что он видит перед собой, ничем не отличается от прочих, но тяжелое предчувствие сворачивается внутри тугим клубком. Той кровью, отголосками которой он так упивался, здесь буквально разит. Горечь проступает сильнее. Хенрик медленно скользит среди могил, пытаясь осознать произошедшее. Царапины на надгробиях рассказывают о серьезной схватке. Глубокие – он знает только одного человека, обладающего такой силой. Среди влажных комьев земли натыкается взглядом на то, что осталось от пуль. В самом центре кладбища земля оказывается красной. Влажной, напитавшейся кровью. Хенрик опускается возле нее, не заботясь об одежде, зачерпывает, растирает в пальцах. Слишком много крови. Живой не может столько потерять. Вот значит, что это за горечь, спокойно думает Хенрик, задыхаясь осознанием. Отголосок охотничьей смерти. То, что некогда было азартом, щекотным желанием, наливается пустотой. Невозможно верить, что то, ради чего был проделан весь путь, не существует. Нельзя принять, что единственное, что сохраняло Хенрику подобие рассудка, мертво. Сквозь пелену оцепенения Хенрик улавливает звук. Шаги, уверенные, не таящиеся. Человеческая фигура у самого входа в собор. Охотник. Хенрик хочет отвести взгляд, но ощущает то, от чего грудь сдавливает болезненной судорогой. Гнилая горечь и невыносимо знакомая сладость, смешение, которым стала кровь его напарника. Охотник буквально пропитан этим запахом. Хенрик оцепенело делает шаг к нему, другой, ощущая дурман и боль все сильнее. И погружается в кровавую пустоту.