Остается только темнота

Он находит их возле гробницы Идон. Еще на подходе понимает, что именно это место упоминала Айлин — по усиливающемуся запаху крови и пороха, витающему в воздухе привкусу амальгамы. Он вдыхает глубоко, пытаясь подготовить себя к тому, что ждет его за резной аркой, проверяет сумки — масло и молотов, которые, судя по словам старой охотницы, должны пригодится, и пузырьки с кровью, еще теплые, приятно тяжелые. Бой обещает быть трудным. Охотник видит их сразу, как только преодолевает последний рубеж арки — обезумевшего охотника и огромного зверя — совсем не таких, как описывала Айлин. И непозволительно медлит, невольно подставляется, поддавшись удивлению. Они не нападают друг на друга, не пытаются убить, хотя должны, обязаны следовать тому, что шепчет им зараженная кровь и опьяняющее безумие. Охотник невольно замечает, что тот, кого Айлин назвала Хенриком, чуть приподнимается на мысках сапог, и пальцы его ложатся на чужие виски, запутываются в волосах, лоб прижимается ко лбу. А тварь, наоборот, пригибается так, что можно пересчитать все позвонки, проступающие сквозь остатки плаща. Он машинально делает шаг вперед, стремясь рассмотреть больше, но наступает в лужу — мутную смесь крови, грязи и воды — и та предательски плещет, развеивая странный транс, и двое оборачиваются к нему. Спину обдает жаром, когда он осознает, что в этой твари по-прежнему слишком много человеческого. О недавнем превращении кричит все: остатки одежды и разума, карикатурные жесты и позы. Значит, вот что происходит, когда охотник сдается внутреннему зверю. Он приподнимает оружие, готовясь отразить первую, молниеносную атаку. Но вместо нападения тот, который еще остается человеком, обращается к нему. — Постой. Рука его — охотник отчего-то только сейчас обращает внимание на то, что она лишена перчатки — вплетается в шерсть. Пальцы мягко перебирают ее, успокаивая тварь. Охотник уверен, что, не будь здесь Хенрика, это существо набросилось бы на него немедля. — Мы не хотим боя, — голос у него сухой и хриплый, будто горло расцарапано изнутри. Хенрик говорит негромко, но каждое его слово будто врезается внутрь. Особенно это горькое, пепельное «мы». — Позволь нам уйти. Охотник замирает, не веря в то, что слышит. Пальцы, сжатые на потертой рукояти, вздрагивают. Отпустить? Балансирующего на грани рассудка охотника и бешеного вервольфа? — Оставь нас, — просит Хенрик, не цепляясь за остатки гордости, не скрывая нежелания драки. — Мы никому не причиним зла. Тело чуть поодаль, вблизи пристройки, опровергает его слова. Женщина, белокожая и светловолосая, поражающая хрупкой красотой и чудовищными ранами. Оборотень перехватывает его взгляд. Охотник видит, как в желтых глазах мутный, неповоротливый разум борется со звериной яростью. Слышит рычание — будто металлом ведут по камню. Рука Хенрика касается напряженной шеи, невесомо гладит вздувшиеся вены, тянет ближе к себе. И то, что некогда было Гаскойном, подчиняется. Вместо следующего шага прижимается к боку напарника, цепляется когтями за охотничью форму, не разрывая ее, но оставляя светлые полосы. — Это не наших рук дело, — качает головой Хенрик. Не оправдывается, просто констатирует факт. Усталость в его голосе проступает сильнее, выдавая отнюдь не юный возраст. — Оставь. Позволь уйти. Охотнику в голову приходит, что эти двое больше похожи на любовников, нежели на напарников. Эти извращенные ласки между человеком и зверем, уродливые и неестественные, не позволяют думать о чем-то другом. Охотник мешкает, не зная, вступить ли в бой или поддаться на уговоры. Айлин говорила, что нужно избавить их от страданий. Он вглядывается в их лица и движения, стремясь найти хоть что-то, что не кричало бы об их желании жизни — пусть изломанной и неполноценной, любой. Но только натыкается взглядом на то, как тварь слизывает кровь с обнаженного лица, не прикрытого повязкой. А Хенрик… Хенрик только прикрывает глаза. Не морщится от запаха падали, которым должно разить из раскрытой пасти, не отстраняется, будто бы вовсе не испытывает отвращения. Самое страшное и удивительное доверие, которое доводилось видеть охотнику за свою жизнь. Он вяло, больше для очистки совести, прикидывает свои шансы в бою. Гаскойн и Хенрик, пусть истощенные и стоящие на грани безумия, все еще остаются серьезными противниками. Умеющими работать вместе, слаженно, будто единое существо. Он представляет, как Хенрик парирует его атаку, а после, в долгие секунды потери равновесия, челюсти твари смыкаются на его горле, прорывают высокий ворот, кожу, вытягивают кровоточащую ребристую гортань. Или пожирают ее прямо внутри тела, под спазмические конвульсии и ласковые касания напарника. Милосердие, еще до конца не оставившее его, совпадает с прагматичностью. Охотник, помешкав, убирает оружие. И отступает, безмолвно соглашаясь. Он смотрит им вслед долго, машинально сжимая пальцы на рукояти. Впереди его ждет опасный разговор с Айлин.