Призраки Убежища

Гермодверь приходит в движение, когда я уже устаю ждать. В животе образуется пустота, похожая на вихрь невесомости, который засасывает в себя все внутренности и не позволяет вздохнуть. Сглатываю вязкую слюну. Мне по-настоящему страшно. Нет ничего страшнее неизвестности, особенно когда стоишь на пороге родного дома. На всякий случай держу палец на спусковом крючке винтовки. Огромная шестеренка двери неспешно откатывается в сторону. Из недр Убежища долетает неповторимое сплетение ароматов крепкого железа, чуть влажного очищенного воздуха и запаха обжитых помещений общины. Делаю шаг вперед, собрав в кулак все свое мужество. Буч, сняв пистолет с предохранителя, следует за мной. К счастью, ему хватает ума делать это молча. Освещение работает в штатном режиме. Горячий ветер Пустошей шевелит обрывки бумаг под нашими ногами. Банки с консервами – несколько штук, видимо оброненных кем-то по пути к выходу – почти бесшумно перекатываются от легкого удара сапогом по их жестяным бокам. Никакой крови на решетчатых плитах пола не видно. Двери, ведущие в помещения Убежища, закрыты, но не закодированы. Мой пип-бой доживает последние часы на остатке аварийного заряда. Экран мигает, но устройство исправно принимает команды после нажатия соответствующих кнопок. Если верить показаниям датчиков, врагов поблизости не видно. В помещениях на верхнем этаже нет ни единой живой души. Оставлять открытым вход в Убежище не менее опасно, чем спускаться вглубь его коридоров. Пытаюсь на внутреннем терминале управления гермодверью установить новый пароль и запечатать Убежище, но получаю отказ. Смена пароля возможна только с терминала смотрителя. Теперь, по крайней мере, понятно, куда следует направиться в первую очередь. Буч проворачивает рычаг дверного затвора, я захожу первой. Никого. Тихо и пусто. За стенами слышен гул генератора и шум перегоняемой очистными фильтрами воды, но эти привычные звуки не нарушают общего безмолвия железных коридоров. Иду вперед медленно, внимательно гляжу под ноги, чтобы не задеть возможную растяжку. Двери прилегают к проемам столь плотно, а система вентиляции работает столь качественно, что запахи из одного отсека не проникают в другой. Поэтому вонь разлагающейся плоти, которая бьет в ноздри, едва я переступаю порог главного зала Убежища, застает меня врасплох. Жду, что на пип-бое загорятся красные точки, отмечающие местонахождение врагов, но на экран выводится только общий план помещения. Как и в последний мой визит в убежище, сначала я вижу Гомеса. Кровавое месиво с осколками защитного шлема, образовавшееся на месте головы после выстрела в упор, невозможно опознать, но я вижу знакомую нашивку с фамилией на его форменном комбинезоне. Буч незамедлительно выблевывает свой завтрак, пачкая сапоги. Еще несколько гниющих тел, изрешеченных лучами лазерных винтовок, мы находим в столовой. Аматы среди них нет. Обитатели Убежища пытались забаррикадировать вход, обороняясь из доступного им оружия, но потерпели неудачу. Враг был слишком хорошо вооружен и экипирован броней. Те, кто пришел в Убежище, убивали не ради забавы или наживы – они исполняли приказ. Они искали меня. Солдаты Анклава, обладая передовыми технологиями, вскрыли Убежище как консервную банку и небрежно запечатали его после своего ухода, будто смяв ненужную жестянку тяжелым сапогом. Наверняка их веселили неумелые попытки обитателей Убежища защитить свои хрупкие жизни. А, может быть, они и не задумывались, как комично выглядит худая девчонка в комбинезоне, вооруженная пневматической винтовкой, вступая в бой против закованного в силовую броню профессионального убийцы. Я особенно не спрашивала Буча об отрезке его жизни между уходом из Убежища и прибытием в Ривет-Сити, а сам он не распространялся по этому поводу – видимо, хвастаться было нечем и даже красиво соврать о событиях того времени ему не хватало фантазии. Но, по крайней мере, теперь мы оба точно знаем, что решение покинуть Убежище спасло ему жизнь. Амату я нахожу в кабинете смотрителя. Ее пристрелили, когда моя подружка-смотрительница пыталась записать еще один крик о помощи и пустить его в эфир в надежде на чудо. Чуда не произошло. Сдвигаю труп с панели управления, меняю пароль, посылаю команду о герметизации Убежища на входной терминал. - Живых нет, - докладывает Буч, вваливаясь в кабинет смотрителя. Выглядит он не лучшим образом – тщательно зализанная прическа растрепалась, темные пряди длинной челки висят сосульками, под глазами резкие тени, вокруг рта подсыхающий налет рвотных масс, который он безуспешно пытается стереть грязной ладонью. – Я все обошел. Только трупы, - он давится, силясь превозмочь тошноту. - Их нужно сжечь, - решительно говорю я. По ошалелому взгляду Делории понимаю, что такое развитие событий не входило в его планы. - Если сжечь трупы и сделать уборку в помещениях, система вентиляции полностью очистит воздух в Убежище за 72 часа, - объясняю я и, не теряя времени, направляюсь в медицинский отсек за мешками для мертвых тел. Буч медлит секунду, но в конце концов идет за мной. - Надо сваливать отсюда, - глухо говорит он. – Какие еще нахрен 72 часа? Если убийцы вернутся… - Не вернутся, - прерываю я его бормотание. – Здесь побывали солдаты Анклава. Анклава больше нет, Братство Стали ведет зачистку оставшихся войск в горах и на Столичной Пустоши. Сюда они больше не сунутся. - Ты уверена? – спрашивает Буч с надеждой. Вся шелуха напускной крутизны слетела с него еще на пороге Убежища. Сейчас он больше всего похож на того Буча, который просил спасти его мать от укусов радтараканов, боясь даже заглянуть в комнату, где шуршали хитиновыми панцирями эти мерзкие твари. Но в данный момент я не испытываю от этого никакого воодушевления. - Я уверена, - вхожу в медицинский отсек и по привычке, въевшейся в подсознание на уровне инстинктов, ищу взглядом отца. Конечно, здесь его нет, но в целом обстановка в отсеке осталась такой же, какой я ее запомнила. Солдаты даже не тронули запасы стимуляторов и антирадина – стекла в шкафах целы, с аптечек не сбиты замки. Анклав не испытывает недостатка в припасах, им нет нужды грабить и мародерствовать. Следующие несколько часов мы занимаемся тем, что пакуем трупы в мешки и оттаскиваем в крематорий. Их не так много - видимо, большинство обитателей Убежища все-таки отправились на Пустоши. Обнаружить тех, кто особенно активно пытался спрятаться от нападающих, помогает анализатор загрязнений в пип-бое – в таких местах, несмотря на исправную работу вентиляции, датчик начинает мигать красным, призывая покинуть опасную территорию. Буч находит в медотсеке маску-фильтр, надевает ее, но она мало помогает, и его то и дело тошнит. Однако держится он стоически, не ноет, не истерит, не рвется наружу, чтобы мстить – молча таскает мешки, волоча жесткий пластик по полу. С одной стороны мне это на руку. Последнее, что мне сейчас нужно – вытирать сопли Делории. Но, с другой стороны, я уже видела людей, которые впадали в подобный ступор и действовали на автопилоте, пытаясь заглушить душевную боль болью в мышцах. Ничем хорошим это обычно не заканчивается. В лучшем случае спустя некоторое время внезапно обнаруживаешь себя в обиталище супермутантов – сведенный судорогой палец давит на курок, на тебе нет живого места, одежда насквозь промокла от своей и чужой крови, а вокруг горы трупов. Последним в жерло крематория отправляется тело Аматы. Нажатие кнопки, и моя подружка уходит туда, откуда уже точно не возвращаются. Теперь память о ней останется только строчкой имени в терминале Убежища. Я жду слез, но вместо живительной грусти испытываю только физическое облегчение от выполненной работы. Спина болит так, что я с трудом могу пошевелить лопатками. Буч безучастно смотрит перед собой. Я иду в жилой отсек, и он бредет за мной, будто привязанный. Больше всего сейчас мне хочется принять душ – могу поспорить, бойлер по-прежнему исправно нагревает воду в трубах, а в любой из душевых комнат найдется емкость с пенистым моющим средством. Такая роскошь доступна на Пустошах только избранным, и для многих она слаще самых изысканных кушаний. Но сейчас не до этого. Захожу в первую попавшуюся комнату. Тут обитало семейство Палмер. Уставший не меньше моего, Буч усаживается у письменного стола и, навалившись на столешницу, закрывает голову руками, будто пытаясь спрятаться от окружающего мира. Я должна заговорить и не могу. Рот сухой, язык еле ворочается, а губы словно склеены запекшейся слюной, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы произнести то, что я должна сказать. - Они искали меня, - наконец выговариваю я. Буч не шевелится, и я повышаю голос. – Я не знаю, когда это произошло – до или после того, как я заставила президента Эдема запустить протокол уничтожения… Но солдаты Анклава пришли за мной. Если бы не я, все остались бы живы. Выслушав мое признание, Буч поднимает голову и смотрит исподлобья. Потом поднимается и медленно подходит ко мне. Я жду удара и внутренне готова к нему. Я не буду обороняться. Если Делория захочет вышибить из меня дух, никто не сможет ему помешать, а мои крики услышит только пепел мертвецов. Буч медлит. Смотрит на меня тяжелым сухим взглядом. Потом, схватив меня за шкирку, неловким движением подтаскивает ближе к себе. Хочет придушить?.. Готовлюсь ощутить нехватку кислорода и железную решетку сжимающихся пальцев на своем горле, но вместо этого, повинуясь движению рук Делории, я утыкаюсь лицом ему в грудь, царапая щеку железной молнией куртки. Он не нападает. Он ищет утешения и хочет утешить меня. Что-то перещелкивает в моей голове. Я была готова тащить это неподъемное чувство вины до самой своей смерти и надеялась, что Делория поможет приблизить ее. Прощение и искупление как вариант развития событий я не рассматривала. На Пустошах такие понятия не в ходу, там действует только «закон сильнейшего», и ничего больше. Буч утыкается в мои волосы и хлюпает носом. Он прижимает меня к себе так сильно, будто пытается вжаться целиком, укрыться мной, как одеялом, и в то же время вобрать меня в себя, спрятать где-то в недрах собственного тела, как в аварийной капсуле в случае поломки системы жизнеобеспечения. Где-то в недрах опустевшего Убежища мы скулим, как два слепых щенка, оторванных от мамкиных сосков до срока.