Красивый жест

      Поскольку фонарика у Скалли не было, ей пришлось передвигаться вслепую, осторожно прощупывая почву под ногами. Только когда громкий хруст гравия под подошвами сменялся едва слышным шорохом травы, она понимала, что ненароком оступилась и сошла с тропинки. Через несколько минут глаза привыкли к темноте, и Скалли направила все усилия на то, чтобы добраться до гостевого домика раньше, чем ее нагонит Малдер. Каким-то чудом ему удавалось передвигаться удивительно тихо, но в том, что он следует за ней, сомневаться не приходилось.       Он всегда следовал за ней.       Наконец добравшись до крыльца, Скалли судорожно выдохнула и, поднявшись по ступенькам, с трудом нашарила в темноте дверную ручку. К этому моменту Малдер уже практически дышал ей в затылок.       Стоило Скалли открыть дверь, как ее захлестнула волна ледяного воздуха из работавшего на полную мощность кондиционера. В тот же самый момент пальцы напарника сомкнулись на ее запястье, и вместе эти ощущения пустили по ее телу дрожь, да такую сильную, что она готова была вот-вот застучать зубами, а волоски на руках встали дыбом. Несмотря на внезапно окутавший ее холод, Скалли хотелось закричать от облегчения, но вместо этого она, не проронив ни звука, аккуратно высвободилась из хватки Малдера и потянулась к выключателю.       

***

      Внутреннее помещение дома, как и предупреждала Нэнси, действительно представляло собой одну большую комнату. Напротив двери располагалась маленькая кухня с длинной барной стойкой, условно отделявшей гостиную от спальни, а другая дверь, прямо рядом с кроватью, вела в ванную. По общей площади весь этот домик уступал гостиной в квартире Скалли.       Но она не жаловалась: слишком уж приятно было перевести дух после дневного пекла. Прохладный воздух ласкал ее обгоревшие плечи, словно охлаждающий бальзам. Скалли казалось, что жара не оставила у нее на теле ни одного живого места: даже ступни горели так, будто она ходила по углям.       Сбросив туфли, она прошла босиком по холодному линолеуму на кухню и принялась изучать содержимое шкафчиков. Полки были заставлены красочными коробками с детскими лакомствами: попкорном, арахисом в карамели, фруктовыми рулетиками и пирожными. Скалли откопала где-то в глубине голубой пластиковый стаканчик и, только залпом выпив два стакана холодной воды, заметила, что Малдер за это время ни на шаг не отошел от двери. Кондиционер, установленный у окна над диваном, ревел, как охрипший от мороза Ледяной Джек (1), но, кроме этого звука, ничто не нарушало воцарившуюся в комнате неловкую тишину.       Скалли закрыла глаза, мысленно уповая на то, что дурманящий запах сладостей отвлечет ее от мыслей о стоявшем неподалеку напарнике.       Иногда Скалли казалось, что из-за привычки заставлять себя не засматриваться на Малдера у нее, как у слепца, чье отсутствующее зрение компенсируется обостренным слухом, необычайно развилось обоняние, благодаря чему она не глядя могла не только безошибочно распознать напарника в толпе, но даже точно угадать его настроение. И сейчас, когда от него исходил знакомый запах тревоги – темный, землистый, словно от теплой глины после летнего дождя, – неизменно предвещающий очередную сессию «вопросов и ответов», она поняла, что совершенно не готова к грядущему разговору.       – Ты бы сходил в машину за сумкой, Малдер. Я захватила только свою, – сказала Скалли, решительно поставив стакан на раковину и встав лицом к окну, всем своим видом давая понять, что не склонна вдаваться в дискуссии.       Не ответив, он кивнул и повернулся к двери, но Скалли успела заметить в отражении, как его передернуло от ее равнодушного тона.       

***

      В детстве у Даны и Мелиссы была любимая игра. Побеждал в ней тот, кто лучше другого делал вид, что ненавидит сестру.       Сидя в позе лотоса на коврике в комнате Мисси – так близко, что их колени соприкасались, они по очереди говорили друг другу гадости, стараясь при этом вложить в каждый взгляд как можно больше злобы и презрения. Дана довольно скоро поняла, что, хотя у Мисси такие гримасы явно получались неплохо, сама она умела изобразить выражение снисходительного пренебрежения так убедительно, что у сестры от обиды наворачивались слезы на глаза. Даже пятилетней девочкой Дана могла одним движением брови моментально выиграть это состязание, если бы хотела. Но она тщательно скрывала свое секретное оружие, зная, что если будет корчить Мисси рожи достаточно долго, та рано или поздно начнет хихикать, а потом и обе они расхохочутся. Лучше было проиграть, чем ранить сестру.       Лежа в темной комнате и вслушиваясь в тишину, ожидая вот-вот заслышать шаги Малдера на гравийной дорожке, Скалли попыталась расслабиться. Иногда, если ей удавалось обманом убедить свое тело, что никакого стресса нет и в помине, у нее получалось уснуть. Закопавшись поглубже в подушки, она решила начать с дыхания.       Вдох, выдох.       Глубоко и размеренно.       Лучше проиграть, чем ранить.       Лучше оставить любую надежду на нечто большее в отношениях с Малдером, чем подвергнуть его этим безумным эмоциональным перепадам, этой бесконечной игре в перетягивание каната, что каждодневно шла в ее сердце. Скалли была уверена, что им ни за что не уцелеть, если хотя бы один из них перестанет держать себя в руках. Спокойный внутренний голос логики и разума – тот, что сейчас отвечал за подсчет вдохов и выдохов, в конце концов взял верх, и Скалли почувствовала, как ее мышцы начинают расслабляться.       Но быстро поняла, что все усилия были насмарку, стоило входной двери скрипнуть, оповещая о возвращении напарника. Ее сердце заколотилось как безумное и не вернулось к нормальному ритму, пока Скалли не уверилась в том, что Малдер не станет включать свет и пытаться заговорить. Что бы ни собирался напарник сказать несколькими минутами ранее, остановив ее на крыльце, он, очевидно, счел, что беседу можно отложить, и за это Скалли была ему безмерно благодарна. Она понимала, что проблема не в Малдере, а в ней самой: у нее не было никакой уверенности в том, что ей удастся выдержать разговор по душам. Не то чтобы они вообще так уж много говорили о личном, но, тем не менее, в последнее время ей казалось, что они постоянно балансируют на грани каких-то опасных откровений.       Скалли еще немного выждала и, услышав, как Малдер плюхнулся на диван, отбросила одеяло и продолжила расслабляющее упражнение, которое ей посоветовала ее массажистка, Шеннон. Во время болезни Чарли, брат Скалли, сделал сестре подарок – каждую неделю оплачивал поход в спа-салон. Это вошло в привычку, и после наступления ремиссии Скалли поняла, что отказаться от нее никак не может, поэтому теперь транжирила часть собственной зарплаты на еженедельные часовые сессии. Шеннон клялась, что работать со спиной Скалли – все равно что массировать Великую Китайскую стену. Несмотря на все разминки и тренировки, ее мышцы оставались такими же податливыми, как кирпичи. Каждый раз Шеннон выдавала Скалли длинный перечень ее проблем: стресс, напряжение, тяжелая работа, поведенческий тип А, отсутствие мужчины… Очевидно, все эти осложнения вместе взятые превращали Скалли в бомбу замедленного действия и грозили в перспективе не оставить от ее несчастного тела камня на камне. После первого похода к Шеннон Скалли решила сосредоточиться на том, чтобы не напрягать так сильно плечи, но в итоге поймала себя на том, что стала стискивать челюсти во сне. Час от часу не легче.       Шеннон каждый раз божилась, что решить проблемы Скалли проще простого. «Девочка моя, – приговаривала она, делая с шеей Скалли нечто настолько невообразимое, что той хотелось заорать от боли, – первым делом тебе надо найти мужика. Не знаю, сколько ты уже одна, но могу поспорить, что давно. Во-вторых, закажи пиццу, возьми напрокат какой-нибудь сопливый фильм вроде «На пляже» и поплачь как следует. А потом начни уже, черт возьми, искать другую работу. Боже ты мой, да ты меня никогда не убедишь, что та, на которой ты сейчас, этого стоит!»       Скалли оставалось лишь уныло сожалеть о том, что все совсем не так просто.       

***

      Проворочавшись с боку на бок невесть сколько времени, Малдер наконец нашел виновников мучившей его бессонницы – во-первых, впивавшийся ему в спину металлический каркас дивана, а во-вторых и в главных – холод, от которого аж пальцы сводило. Будет забавно, если Скалли, проснувшись поутру, обнаружит, что его детская мечта о деревянной ноге внезапно сбылась много лет спустя.       Зато его напарнице эта арктическая стужа явно ничуть не мешала. Изножье ее кровати отлично просматривалось с дивана, и с тех пор, как Скалли – еще несколько часов назад – сбросила одеяло, взгляд Малдера то и дело обращался в ее сторону, вновь и вновь прослеживая изящные линии босых ступней. Не сказать чтобы до этого он часто задумывался о ее ногах, но отныне им явно предстояло стать частыми гостями в его мыслях.       Вздрогнув от холода, Малдер поплотнее завернулся в одеяло. Терморегуляция у Скалли, видимо, дала капитальный сбой, раз она могла преспокойно спать вот так, ничем не укрывшись. С другой стороны, ему всегда казалось, что для такой миниатюрной женщины она источала удивительное количество тепла, из-за чего он нередко сравнивал ее с маленькой печкой. В шутку и только в своих мыслях, разумеется. Но все равно порой доходило до смешного. В холодные зимние дни, когда у Малдера стыли пальцы над клавиатурой – настолько, что он всерьез подумывал о том, чтобы надеть перчатки и печатать в них, как бы неудобно это ни было, Скалли приходила на работу и, словно не замечая чудовищного холода, с облегчением сбрасывала пальто. Вслед за ней в офис всегда проникал шлейф разнообразных запахов – выпечки, ванили и каких-то других, исключительно женских ароматов, названия которых Малдер не знал. Она пахла, как печенье. Очень аппетитное печенье.       Из-за чего выражение «Так бы ее и съел» обретало в его глазах новый смысл.       Лежащему в одиночестве на холодном диване Малдеру вдруг привиделось, что от ступней Скалли поднимаются волны тепла – словно дымка, окутывающая мираж. Ему оставалось либо откликнуться на манящий зов сирены и подползти на коленях к этому оазису, либо не поддаваться искушению. Собственно, это означало полное отсутствие выбора, поэтому он просто закрыл глаза и попытался улечься поудобнее.       

***

      Скалли проснулась в поту от ночного кошмара, в котором Крайчек, одетый в костюм клоуна, с красным носом на резинке, стоял напротив здания ФБР и раздавал прохожим воздушные шарики с изображением Мелиссы. Она с ужасом наблюдала, как мимо, взяв один шарик, продефилировал Малдер, громко и оживленно обсуждая с рисованной Мелиссой, какой предсказуемой была «Дана».       Впрочем, Скалли не назвала бы этот сон настоящим кошмаром. Несмотря на его бесспорную бредовость, в нем не фигурировал ни один из по-настоящему леденящих душу страхов, которые ее подсознание раз за разом любезно извлекало на свет божий.       Видимо, ей удалось охладиться достаточно, чтобы заснуть, но теперь вдруг снова стало жарко. Вздохнув, Скалли нажала кнопку на часах, разблокировав экран: 2:11 утра. Надо же, почти угадала. Она думала, что сейчас 2:14.       Уже несколько месяцев подряд Скалли каждую ночь просыпалась в одно и то же время, и каждое такое пробуждение неизменно сопровождалось настоящим буйством эмоций. Поэтому она ничуть не удивилась, что они терзали ее и сейчас. Ярость от того, что воображаемые Малдер и Мисси совершенно правы, утверждая, что она донельзя предсказуема, перекочевала из сна в реальность и заставила Скалли решительно подскочить с кровати и направиться на кухню. Она взяла из морозилки кубик льда и поочередно провела им по тыльной стороне рук – до сгибов локтей и обратно, но это не помогло. Лед таял в ее разгоряченной ладони, и ей казалось, что вода вот-вот закипит прямо на пальцах. Утомление, обычно возникавшее после целого дня в дороге, наконец настигло ее, пусть и с некоторым опозданием, но Скалли понимала, что нет никакого смысла возвращаться в постель, пока она не остынет – в прямом и переносном смысле.       Когда подобные приступы одолевали ее дома, она пыталась успокоить себя какими-нибудь монотонными действиями – ела яблочное пюре, потягивала банановые молочные коктейли (самую подходящую еду для ее болевших от постоянного стискивания зубов). Она пробовала йогу, медитацию, зарядку, теплые ванны, холодные ванны, но не помогало ровным счетом ничего, и по ночам Скалли все равно чувствовала себя так, будто горела изнутри. Сейчас, стоя в этой темной комнате в чужом для нее доме, она практически слышала, как кровь закипает у нее в венах и гулко рокочет, словно океан.       Скалли настолько погрузилась в себя, что чуть не упала в обморок от неожиданности, когда чья-то холодная как смерть рука легла ей на плечо.       

***

      Из сна, больше походившего на гипотермический шок, Малдера вырвал неясный тихий шорох, доносившийся с кухни. Он прислушался и бросил взгляд на диван: отсутствие на нем ног Скалли, как и их обладательницы, говорило само за себя.       После долгих мучений Малдер все-таки провалился в сон, завернувшись – в добавление к одеялу – в коричневое шерстяное покрывало и голубых тонов шотландский плед с орнаментом родового тартана клана Андерсон, который отыскал в шкафу, однако конечностей по-прежнему не чувствовал. Немудрено, что ему опять снилась Антарктика. Всегда один и тот же сон, в котором он так и не смог пробить тот кокон и спасти Скалли. Неужели ему суждено веки вечные стучать кулаками по этой штуковине и смотреть, как его напарница, чье лицо едва можно было разглядеть в мутной зеленоватой жидкости, плачет и осуждающе глядит на него? «Это твоя вина», – всякий раз говорит она, а через секунду Малдер просыпается. Но на сей раз характерный звук открывающейся дверцы холодильника разбудил его за секунду до того, как прозвучала финальная реплика.       Для Малдера как психолога не представляло большого труда догадаться, что за этим сном скрывается самое обыкновенное, самое тривиальное чувство вины. Он прекрасно осознавал свои страхи, но это не очень-то помогало с ними бороться. Разумом он понимал, что ему следует обсудить их с кем-нибудь, но вместо этого продолжал держать все в себе. Точно так же, как и его напарница. Он давно перестал удивляться тому, как легко он готов был взвалить на свои плечи бремя вины за все, что угодно, а вот сила чувств Скалли порой изумляла его до глубины души. Это чертовски унизительно – служить живыми иллюстрациями учебника по психологии.       Глава первая: Любовь.       Глава вторая: Страх.       Глава третья: Гнев.       Глава четвертая: Скорбь.       Глава пятая: Вина.       Малдер так часто читал эту «книгу», что мог цитировать ее по памяти, вот только автор сего творения, кем бы он ни был, забыл упомянуть самое страшное – что конца у этой истории нет.       Да, ужаснее всего то, что проще со временем не становилось. Скорбь, вина – не более чем клише, и так было испокон веков. Как бы ты ни страдал, всегда найдется тот, кому уже довелось пережить эти чувства во всей их красе. И всякий раз, когда жизнь вынуждает тебя «перечитать» одну из глав этой книги (хотя, кажется, ты давно уже знаешь каждую страницу наизусть), она затягивает тебя, словно в первый раз. Малдер не видел особого смысла бороться с неизбежным.       Он вспомнил, как однажды, когда они возвращались с какого-то теперь уже совсем позабытого дела, уговаривал Скалли отдохнуть. А та повернулась к нему с некоторым изумлением в глазах и ответила: «Не могу. Напряжение – единственное, что позволяет мне оставаться на плаву». Кажется, тогда он свел все к шутке: улыбнулся и сморозил какую-то глупость насчет того, что знает хороший способ расслабиться. Но тем не менее, разговор запал ему в душу. Теперь, по прошествии времени, Малдер вынужден был признать, что грустная правда именно такова. И одинаково справедлива для них обоих.       От холода по всему телу снова пробежала дрожь, и он все-таки решил встать, хотя немного сомневался, что онемевшие ноги станут ему повиноваться, но спустя минуту все-таки сумел выбраться из-под пледов и к своему удивлению обнаружил, что под ними было ничуть не теплее, чем без них.       Собрав волю в кулак, Малдер решительно направился на кухню. Белый, словно лист бумаги, лунный свет проникал в дом через жалюзи, рисуя на полу узор в виде лесенки, ведущей прямо к холодильнику, рядом с которым, прислонившись головой к дверце, стояла Скалли.       Малдер догадался, что она держит в руках что-то мокрое: капли воды просачивались сквозь ее сжатые пальцы, образуя у ног небольшую лужицу.       Она все еще не замечала его, несмотря на то, что он стоял напротив окна, загораживая своим телом сочившийся снаружи неяркий лунный свет. Малдеру показалось, что тепло, волнами исходившее от Скалли, уже успело немного согреть его окоченевшие конечности, хотя он стоял под самым кондиционером. Оно влекло к себе так неумолимо, что он не удержался и осторожно шагнул к ней. Медленно вытянув руку, словно боясь обжечься, Малдер положил ладонь на плечо Скалли и почувствовал, как ее ключица резко подпрыгнула под его пальцами, словно лопающееся кукурузное зернышко. Скалли дернулась, тем самым резко сбросив руку Малдера, и обернулась к нему.       

***

      – Черт, Малдер!       Он преувеличенно резко отнял руки и поднял их, словно спеша убедить Скалли в своих благих намерениях. Она судорожно выдохнула, и от ее разгоряченных губ поднялось облачко пара, видимое даже в темноте.       – Я услышал, что ты встала, – сказал Малдер слегка охрипшим – не то от холода, не то от огорчения – голосом. – Решил проверить, все ли в порядке.       Скалли, так и не решившись посмотреть напарнику в глаза, уткнулась взглядом в его белую футболку.       – Мне стало жарко. Решила выпить воды.       Малдер шагнул вперед и встал так близко к Скалли, что ее нос оказался практически прижат к его груди. Одна его ладонь легла ей на лоб, другая – на щеку. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем он, даже не думая отстраниться, прошептал:       – Ты такая теплая.       Что-то странное произошло с ее дыханием, но Скалли решила не бороться сама с собой и, облегченно закрыв глаза, просто наслаждалась прохладой его рук. Несколько секунд они стояли, не двигаясь, пока Скалли не осознала, что напарник говорил последним, а значит, теперь пришла ее очередь что-нибудь сказать.       – Это потому, что у тебя руки ледяные, Малдер.       Необходимость сформулировать и произнести эти слова вывела ее из транса, и Скалли встревоженно посмотрела на Малдера. Наверное, всему виной было разыгравшееся воображение, но ей вдруг казалось, что его окутывает светящаяся голубоватая аура. Она моргнула, и видение исчезло.       Твердо зная, что на любой подобный случай у нее имеется оправдание медицинского толка, Скалли положила руки на талию Малдера и подтолкнула его к барной стойке. Усадив напарника на табурет, она немного отстранилась, чтобы пощупать его лоб. Малдер словно пребывал в каком-то странном забытье: не двигался и не спешил отнять руки от ее лица. Из-за этого их телодвижения напоминали какую-то жутковатую пародию на танго.       Пальцы Скалли случайно задели его щеку, покрытую отросшей за ночь щетиной, и от этого ощущения ее снова захлестнула волна жара. Сглотнув, она отвернулась от Малдера и посмотрела на диван.       – Ты чем-нибудь накрылся? – спросила Скалли. Так тихо, что Малдеру пришлось наклониться почти вплотную к ней, чтобы разобрать ее слова.       Он кивнул, оставаясь все так же близко. Настолько близко, что Скалли невольно задумалась о том, на что это было бы похоже, что бы она сделала, если бы прямо сейчас он потерся носом о ее шею – вот здесь, прямо под подбородком, и, может быть даже провел языком по коже, словно прослеживая едва заметные голубоватые линии вен. Вздрогнув, она поспешно шагнула назад.       – Нам надо поспать еще, Малдер, – откашлявшись, сказала она. – Иди в кровать, а я лягу на диване.       Собравшись с духом, она повернулась, чтобы уйти, но остановилась, обнаружив, что Малдер придерживает ее за край короткой ночной рубашки. Он вдруг глубоко вздохнул и прижался лбом к ее шее. Сердце Скалли лихорадочно забилось, а время, казалось, до предела замедлило свой бег. Несколько мучительных секунд она не ощущала ничего, кроме его холодного щекочущего дыхания, слегка ерошившего волосы у нее на затылке.       – Ты такая теплая, Скалли, – почему-то повторил он.       Ее глаза закрылись, и она невольно отклонилась назад. Если бы только Малдер не говорил с таким надрывом в голосе... Это почти всегда лишало ее остатков самообладания.       Спустя мгновение Скалли все же отстранилась и повела Малдера к кровати. Она подтолкнула его на подушки и решительно направилась на свое место, чувствуя на себе его взгляд.       Долгий процесс расслабления пришлось начинать заново, на этот раз на диване.       Скалли попыталась заставить себя не думать о том, что сегодня входило в ее список запретных мыслей – о сестре, о работе, о своей неудовлетворенности жизнью, об этом жарком влажном летнем вечере, оставившем ее без сил… И в первую очередь – о том, что то, чего она хочет больше всего в этой жизни, находится всего в паре метров от нее.       

***

      Обыкновенно в августовскую пору близость к руслу реки не приносила Молодежному спортивному стадиону общины Рэндольф ничего, кроме неприятностей. Бейсбольные базы регулярно становились жертвами внезапных паводков, и несчастные матери, проклиная все на свете, часами оттирали пятна грязи с белой бейсбольной формы своих отпрысков.       Но в этом году все, включая тех самых матерей, готовы были отдать что угодно за одну-единственную каплю дождя.       Несмотря на жару, стадион заполонили преданные болельщики, все как один державшие в руках герметичные пакеты с влажными полотенцами: ими они собирались прикрывать лицо, когда красноватая пыль на стадионе поднимется в воздух, словно рой насекомых, а потом накроет и трибуны. Малдер сидел на скамейке запасных вместе с тренером и по совместительству помощником шерифа, Чарли Дэвисом. Тот специально надел респиратор, чтобы во весь голос болеть за свою команду, не задыхаясь от летящего в рот песка. Малдер одним глазом следил за игрой, а другим – за своей напарницей, которая в это время расспрашивала жену тренера Дэвиса, Деб. Ему не удалось толком разобрать ни единой реплики, но если активная жестикуляция женщины хоть как-то соотносилась с ее словами, Малдер готов был биться об заклад, что прилагательные «невероятный» и «огромный» (сопровождаемые не меньше чем тремя восклицательными знаками) наверняка фигурировали в ее речи.       – Деб ни за что не поверила бы в эту байку про стадион, если бы сама его не увидела, – прервал наблюдения Малдера Чарли. – Уж сколько лет я ей рассказываю ту историю про баскетбольный зал, и она только кивает. Я-то знаю, что у нее вертится на языке, хоть она и молчит: «Давай-ка по-честному, Чак. Ты же лыка не вязал».       – А это так?       – Ну само собой. 1973 год, мне 17 лет только-только стукнуло. Я все время был «под мухой». Но уж не настолько, конечно, чтобы «потерять» целое здание и пять человек, – ответил Чак и, оттянув маску, сделал глоток содовой из стоявшего рядом с ним стакана.       Малдер вновь посмотрел на поле, откуда ему, выдув из жвачки гигантский пузырь, приветливо помахала Карли Карсон.       – Что еще вы помните о той ночи? Что именно там произошло?       – Что именно? Ну, помню, как стоял у баскетбольного зала, прислонившись к машине, и смотрел, как в окне мелькает задница Мэри-Кэй Лич. Она болела за своего парня, он как раз выходил «один на один». А потом внезапно ее шортики начали просвечивать, да так сильно, что через них стали видны фары машин на шоссе. А потом они исчезли.       Малдер нахмурился.       – Шортики или фары?       – Шортики, здание, Мэри-Кэй Лич, другие ребята – все.       – Просто взяли и исчезли?       – Ну да. Наверное, не сразу, а постепенно, но до вчерашнего дня я думал, что мне это привиделось из-за алкоголя.       Карли вытерла пот с носа краешком футболки и игриво посмотрела на Малдера. Чак засмеялся и покачал головой.       – Она та еще бузотерка, эта Карли.       Малдер фыркнул в знак согласия.       – Но играет отлично.       – Да, лучший игрок из всех моих подопечных. Рука у нее прекрасно поставлена, и она это знает. Если не наделает глупостей, я смогу добиться для нее стипендии после окончания школы.       Малдер невозмутимо продолжал следить за игрой и только бросил быстрый взгляд на табло: Чесапик, 8-4.       Тем временем игравшая на позиции питчера Карли выбила в аут еще одну несчастную девицу из Айронтона, и та, бормоча проклятия, уныло поплелась на скамейку запасных. Растрепанная победительница, удовлетворенно вздохнув, сдула со лба прядь волос и кокетливо положила руку на бедро, которое, впрочем, не имело ничего общего с округлой женственностью форм, существующей пока только в воображении его обладательницы, зато безошибочно выдавало в ней ребенка.       – А что насчет стадиона? – сказал Малдер, бросив на грязный пол влажную шелуху от семечки. – Вы его видели?       – Еще бы. И я, и Деб. Джордж позвонил нам примерно в пять утра и велел быстренько приехать. Мы сразу решили, что Карли удрала из дома.       – И это вправду был стадион «Янки»?       – Ага. Я бы его везде узнал. В старшей школе просто спал и видел, как буду там когда-нибудь играть. – Чарли покачал головой и засмеялся. – Каждый раз, когда я сетую на бестолковость 17-летних девчонок, напоминаю себе, что в свое время всерьез полагал, будто достаточно хорош для Американской лиги.       До чего знакомо, подумал Малдер.       – И долго стадион там простоял? – спросил он.       – Точно не знаю. Мы с Деб поехали в город, чтобы Джордж мог остаться дома. Когда я вернулся, к шести, стадион уже казался слегка нереальным – почти прозрачным. И постепенно, часам к десяти, совсем пропал из виду. Поэтому я решил, что то же самое произошло и с баскетбольным залом.       – Думаете, эти события связаны?       – Понятия не имею, мистер Малдер. Но я твердо знаю, что здания не появляются из ниоткуда и не исчезают просто так. Должно же быть какое-то объяснение, верно?       Малдер молча кивнул, продолжая внимательно смотреть на поле.