Демон

Из воспоминаний проклятых

Лучик яркого солнца скользнул по мокрой зеленой траве, растворяясь среди себе подобных. Их веселый хоровод заиграл, заплясал на поверхности свежей воды, что спокойно текла в небольшой речке среди леса. Отблески ее заставляли жмуриться, но чистый запах привлекал. Манил всех обитателей туда, где не было настолько жарко. Где было прохладно и где можно свободно дышать. На полянке, куда с неба прилетало тепло и спокойствие, звучала тихая мелодия. Мелодия природы, которую не способен повторить ни один музыкальный инструмент, когда-либо придуманный человечеством. Шелест листьев от несильного ветерка, чириканье птиц где-то в глубине чащи и неповторимое жужжание насекомых. В деревне это назвали бы тишиной. Да. Точно. Тишина. Ведь слышны были лишь всплески воды и… Смех. Смех маленького мальчика, что весело бегал по берегу, ловя руками ярких бабочек для своей мамы. Ловя шумных стрекоз и майских жуков. Бегал один. Один одинешенька. — Поймал! — воскликнул он, заглядывая большими серо-зелеными глазами в щелочку между своими маленькими ладошками. Бабочка трепыхалась. Пыталась выбраться. Страшилась его, не понимая, где находится. Старалась вырваться на свободу из клетки, в которую попала ни с того ни с сего. Красивая. Живая. Крылья ее были белыми, с бледно-зеленоватым оттенком. А если присмотреться, то и прожилки можно увидеть. Еле заметные. Усики черные, завитые. Хоботок вместо рта и небольшая шубка на груди. Три пары лапок. Она была, и правда, прекрасна. Простая на вид, не пестрила красками, как другие, но при этом все равно… Очень нравилась ему. Капустница. Кажется, так мама назвала ее вчера, когда увидела, летающую под потолком комнаты. Тогда она очень удивилась. Как эта самая бабочка смогла пробраться в дом? Ведь все окна были заколочены, а двери запирались на замок. Через дымоход? Нет, вряд ли. Но стоило мальчику спросить у мамы, почему та удивлена… Почему удивлена тому, что бабочка может находиться в их темном, плохо освященном доме… Женщина тотчас разозлилась. Оттолкнула его от себя. Обожгла ненавистным взглядом. «Там, где обитает зло, не может появиться ничего хорошего! — прорычала, тыкая указательным пальцем в худенькую грудь сына. — Там, где живет отпрыск Дьявола, не может появиться бабочка!» Вот зачем мальчик пытался поймать ее. Вот зачем сейчас стоял и рассматривал белые крылья, старательно укрывая насекомое от лучиков солнца. Потому что хотел показать маме… Показать, что она неправа. Что в их обветшалом доме могут летать бабочки. Что он — воплощение зла — не может быть для них помехой. — Тебе понравится, — тихо произнес ребенок, смотря на то, как насекомое в его ладонях все еще трепыхается в надежде на спасение, — Она добрая. Тебе понравится у нас. И улыбнулся. Ведь теперь в их доме будет жить кто-то еще. Некто такой же добрый, как и мама. Вот только… Возле ладоней, что держали взаперти капустницу, послышался стук крыльев. Серо-зеленые раскосые глаза тотчас устремились туда, чтобы узнать, кто бы это мог быть. И замерли. Замерли от того, что увидели перед собой. Буквально в нескольких сантиметрах от лица. Птичка. Маленькая птичка парила в воздухе, пытаясь усесться на согнутые пальчики мальчишки. Дыхание его затаилось. Ведь он никогда еще не видел их вблизи. Не рассматривал, не знал, как те выглядят. Но почему-то сразу понял, что это за существо. Кто не побоялся сына самого Дьявола и приблизился настолько, чтобы можно было дотронуться. — Эй, а ты? Ты хочешь жить у нас в доме? Но птичка не ответила. Лишь села на его пальчики и опустила свою голову, заглядывая в маленькую щелочку и словно рассматривая того, кто же был спрятан у него между ладонями. Мгновение и мальчик понял. Понял, что был неправ сам. Понял потому, что увидел кое-что важное. В отличие от птицы, что сама, добровольно, села к нему на руку, не побоявшись зла, которым он был, бабочка оказалась пойманной. Запертой в клетке. Она не была свободной. Пусть при этом он и не хотел причинять ей вред. Вот что тот увидел. Ребенок не мог заставить бабочку пойти с ним домой. Ведь бабочка этого совершенно не хотела. Он не мог удерживать ее в клетке. Ведь тогда это значило бы, что зло, о котором говорила мама, и правда, не пускает в дом добро. Детские пальчики разомкнулись, и насекомое тут же вновь оказалось на свободе. Усердно захлопало крыльями. Взлетело и умчалось прочь. На свободу. Жить так, как хочется. А не так, как заставляют. — Лети, — прошептал он, глядя на порхающую рядом птичку. И улыбнулся, мысленно понимая: они еще встретятся. Та в последний раз взмахнула перед ним крыльями, после чего удалилась обратно, в чащу. Туда, где жила все это время. Послышалось звонкое чириканье. Кажется, ему что-то попытались сказать в ответ. Вот только не успел ребенок обернуться и посмотреть вслед новому другу, не успел помахать рукою на прощание и подумать над тем, что же будет дальше, как… Мгновение. Тень, что тот отбрасывал на траве, перекрылась другой тенью, более громоздкой, более черной. Кто-то большой, кто-то сильный и быстрый подкрался сзади и в мгновение ока схватил его за шею своей огромной, грубой и мозолистой ладонью. Ничего не успев понять, мальчик лишь зажмурился перед тем, как его голову с силой окунули в прохладную воду. Сжали шею крепче, не давая ему выбраться и глотнуть свежего воздуха. Нагнули сильнее, полностью погружая маленькое тельце в реку. — Сдохни! — послышались отчаянные крики незнакомца, что после нескольких бутылок дешевого эля набрался смелости и отправился к местной речушке, дабы уничтожить зло, вот уже пять лет живущее на окраинах деревни, — Сдохни, дьявольское отродье! Тонкие, худые ножки не выдержали. Ребенок упал на колени, прогибаясь ниже под тяжестью его лапы. Уперся ладошками в дно, сгребая пальцами в кулачки песок. Забарахтался. Попытался выбраться на поверхность. Вырваться из цепкой хватки, чтобы вынырнуть и вздохнуть. — Умри, исчадие! — вновь и вновь кричал тот самый пьяница, старательно удерживая детскую голову под водой. — Уходи туда, где тебе самое место, демон! Поверхность реки начала пениться. Огромные круги от барахтанья ребенка направились в разные стороны, оповещая природу о том, что где-то там, на поляне, происходит нечто неправильное. Нечто такое, что нельзя допустить. Солнце скрылось за набежавшими тучами. Его лучики исчезли, оставляя после себя лишь еле заметные отблески на рваной глади. Ветер усилился, стал более холодным. Более напористым. Более противным. Птицы в лесной чаще притихли. Исчезли стрекозы, бабочки и майские жуки, так беззаботно все это время летающие на берегу. Играющие в прятки с мальчиком, который… Уже не шевелился. И вновь тишина. Глаза незнакомца прищурились, а на губах отразилась победоносная, кривая улыбка. Он усмехнулся. Усмехнулся, видя, как тело ребенка более не двигалось, не подавало никаких признаков жизни. У него получилось. Получилось уничтожить зло, что все это время терзало их. Деревенских. Держало в страхе каждого, кто жил здесь. Не давало спать по ночам, не давало есть, пить, жить спокойной и мирной жизнью. Он смог. Смог избавить людей от Ада и отчаяния, в котором пребывали все вокруг. Смог сделать то, чего не получилось сделать у священника. Он убил сына Дьявола. Рука сама собой отпустила тонкую, хрупкую шею, и тот вышел на берег, оглядываясь напоследок в сторону всплывающего маленького тельца. Теперь все хорошо. Теперь их дом был в безопасности. Ветер завыл в ушах, становясь еще более холодным. Рябь на поверхности речки стала сильнее, превратилась в небольшие волны. Зашуршала, зашелестела трава под ногами, а ветви на деревьях закачались, путаясь, ударяясь друг о дружку. Тучи почернели, угрожающе взирая на него сверху вниз. Похоже, сегодня ночью вновь будет гроза… Ничего. Не страшно. Ведь это не происки демона, как раньше. Это всего лишь непогода. Пьяница глубоко вздохнул и потихоньку направился в сторону заросшей тропинки. Нужно было рассказать всем в деревне. Рассказать, что отныне они могут спать спокойно. Послышался тихий всплеск воды. Ноги застыли, глаза расширились, и по спине пробежала волна цепких, неприятных мурашек. Он прислушался лучше, не веря своим собственным ушам. Сердце забилось чаще, сильнее, заставляя беднягу вновь почувствовать то, как холодный пот стекает по виску. Еще один всплеск. Но уже громче. Увереннее. Что-то поднималось прямиком из воды… Пыталось выбраться… на берег… Обернулся. И тотчас оцепенел от страха, что подступил к самой глотке. Сковал тело, не давая более сделать ни единого движения. — Т-ты… — еле слышно промямлил он, встретившись взглядом с серо-зелеными унылыми глазами ребенка, что стоял по пояс в реке и смотрел на него… смотрел прямо в душу, — Я ведь… я ведь только что… утопил тебя… Но мальчик молчал. Лишь обхватил свои маленькие, замерзшие от ветра плечи и начал осторожно выбираться из воды на берег. С неестественных для обычного человека розовых волос стекали капли воды. Кожа побледнела, посинела от холода. Губы задрожали. Зубы застучали. А маленькие пальчики с силой вонзились в тоненькие детские ручонки, словно пытаясь, тем самым, согреть все тело разом. Как только босые ноги ступили на песок, незнакомца передернуло. Передернуло так, что сердце, стучащее доселе так сильно, взбеленилось, пытаясь выпрыгнуть из груди наружу. Страх перерос в панику. Отчаяние вновь окутало его, пробираясь цепкими, когтистыми лапами глубоко внутрь. В самые отдаленные уголки сознания. Этот ребенок… Он, и правда, сын Дьявола… — Не подходи! — взвыл бедняга, пятясь назад, подальше от исчадия, демона, что с каждым шагом все ближе и ближе приближался к нему. — Сгинь, нечистый! Сгинь, окаянный! Мгновение. Нога его наткнулась на камень, лежащий у самой тропинки. Секунда, другая и в покрасневших от чрезмерных пьянок глазах погасла последняя искорка жизни. Пьяница выдохнул, так и не сумев отвести своего взгляда от мальчика, что дрожал, словно тростинка на ветру, от холода и стучал зубами, стоя босыми ножками на берегу речки. Из-под затылка на сочную, зеленую траву пролилась алая кровь. Удар головы о лежащий на земле булыжник оказался слишком сильным. Не сопоставимым с жизнью. На постаревшем, усыпанном морщинами лице незнакомца застыл ужас. Ужас перед неизведанным. Ужас перед тем, чего ему не было дано понять при жизни. Повинен ли в его смерти сын Дьявола? Ребенок и сам не знал. Вот только кровь, что пролилась на траву в тот день, заставила его содрогнуться. Содрогнуться от того, на что способно зло, бурлящее в его жилах.

Часть 2

Я вновь поправил свой капюшон, старательно натягивая его и закрывая тканью лицо. Так уж получилось, что сегодня мне снова пришлось прийти сюда. В деревню. Моя мама. Она простудилась. Простудилась пару дней назад, когда во время очередного приступа одержимости в одной единственной сорочке, босая выбежала на улицу и начала горстями глотать снег, что выпал совсем недавно. Она хохотала, кричала, сквернословила и говорила на непонятном мне языке. А затем сгребала его в ладонях, совершенно не обращая внимания на то, как при этом захватывала и грязь, что была под этим тонким слоем, и запихивала в рот. Съедала. Было сложно затащить ее обратно в дом. Мама брыкалась и царапалась, впиваясь ногтями мне в шею. Рычала, обзывалась и угрожала, после чего прижималась, предлагая поиграться с ее телом. Но я молчал. Как и всегда. Не обращал внимания и просто делал то, что было нужно. А теперь… Когда она все же успокоилась… Отдохнула… Начала кашлять. Начала очень сильно кашлять. Настолько сильно, что плакала от каждого нового обострения своей болезни. Поэтому. Именно поэтому сейчас перед носом была вывеска с надписью «Дом лекаря». И именно поэтому я дрожал, осознавая, что в очередной раз мне нужно показаться на глаза людям. Дверная ручка скрипнула под моими пальцами, и в лицо ударил теплый воздух, исходящий из глубин жилища. Тренькнул колокольчик, оповещающий хозяина о новом посетителе. Его лавка находилась прямо в доме, на пороге. А за стеной уже начинались жилые комнаты. На деревянных стенах висели небольшие венички с высушенными лечебными травами. На полочках стояли глиняные горшки и мешочки с различными снадобьями. Под потолком протянуты веревки, к которым тоже привязывались венички трав, а также нанизывались какие-то грибы. На сене, что лежало в углу, кто-то аккуратно разложил различные корешки. Запах в помещении напоминал запах мяты, что частенько раньше добавляла в чай бабушка. Помню его очень хорошо, пусть это и было давно. Еще тогда, когда семья моей мамы жила с нами. Теперь все иначе. Как только мне исполнился год, они все уехали. Сбежали, оставив нас одних наедине с демоном. Сбежали. И буквально через пару дней попали в лапы разбойников, живущих неподалеку от деревни… Что ж. Судить мне их не за что. Ведь я, и правда, дьявольское отродье. Лекаря в его лавке не было. Скорее всего, он просто не услышал то, как кто-то зашел в дом. С одной стороны это хорошо. Волнение, подступившее к горлу, чуть отхлынуло, разрешая наконец-то вздохнуть. Вот только с другой… Мне нужно было снадобье от кашля. А заходить в комнаты и искать его мне не хотелось. Почему? Нет, это не страх перед обычным человеком. Скорее, это страх перед тем, что можно было нечаянно увидеть. Меня всегда немного пугало поведение мамы во время ее приступов одержимости. И пусть при этом наблюдал я их с самого рождения, все равно до сих пор не мог привыкнуть к этому. Здесь же было немного другое. Просто однажды мне посчастливилось узнать то, о чем никто не знал в этой деревне… Я неуверенно шагнул внутрь, полностью закрывая за собой входную дверь. Колокольчик снова тихонько тренькнул, делая вторую попытку оповещения хозяина. Может, все-таки пронесет? Может, он услышит? Мне неизвестно, какими лекари должны быть на самом деле. Возможно, они все такие. Но… То, чем занимался наш, местный, при одной только мысли о подобном заставляло вздрагивать и обливаться холодным потом. Этот человек не просто лечил больных своими лекарствами. Днем, когда все бодрствовали, он помогал живым, улыбался людям и вел себя любезно с ними, а ночью, когда деревня засыпала, общался с мертвыми. Уходил на кладбище, рыл руками землю на могилах, откапывал трупы и пожирал с их полусгнивших тел личинки. Вытаскивал покойных из своих гробов, забирал к себе и забавлялся с ними до тех пор, пока трупный смрад не начинал перебивать запах его снадобий. Откуда мне это известно? Я их чую. Чую души умерших, что плачут, умоляя вернуть их тела обратно в землю. А еще… его пальцы, самые кончики, были черными, словно сгнившими. Руки дрожали с каждым днем все больше, цвет кожи приобретал зеленоватый оттенок, а изо рта несло тухлым человеческим мясом. Но, к сожалению, по какой-то причине никто, кроме меня, этого не видел. Или не хотел видеть. Вот только можно ли такому, как я, осуждать его? Вряд ли. — Чего тебе, путник? — послышался тихий и спокойный голос. По плечам и шее пробежались неприятные, цепкие мурашки, сердце вновь забилось чаще, и я вздрогнул, тотчас переводя свой взгляд в сторону говорящего. Он был уставшим. Скорее всего, из-за того, что всю эту ночь напролет копался в очередном трупе. Трупе, что лежал сейчас в его доме. В подвале. А на улице, тем временем, светало. — Мне бы… — я на мгновение осекся, заметив его испачканные в какой-то слизи руки, — Мне бы лекарство от кашля. Для мамы. — Как давно она болеет? Есть ли жар? — тот шагнул мне навстречу и попытался незаметно вытереть свои ладони о фартук, итак с лихвой запачканный грязью. Вряд ли лекарь понял то, куда был устремлен сейчас мой взгляд. Капюшон надежно скрывал лицо. Но при этом все равно, похоже, старался не выдать себя. — Уже пару дней не может встать самостоятельно с кровати. Было страшно. Страшно и противно одновременно. Но делать нечего. Мама нуждалась в моей помощи. Ей было необходимо это снадобье. Если бы я только знал о травах больше сам, то не пришлось бы приходить сюда и так рисковать. Вот только на данный момент, к сожалению, единственным человеком, который разбирался в медицине, являлся этот тип. — Ты не из деревни, — ни с того ни с сего вдруг произнес тот, подозрительно косясь на мой капюшон, — Зачем тебе маска в моем доме? — Я… — руки задрожали, адреналин тотчас хлынул в кровь, разгоняя ту по венам, — У меня… уродливый шрам на лице. Не хочу пугать Вас, сэр. — Ничего страшного, — постарался более-менее дружелюбно улыбнуться лекарь и тут же шагнул в мою сторону, — Я врач. Мне не страшны никакие шрамы. Можешь снять его. И протянул руку ко мне, пытаясь ухватиться своими черными пальцами за ткань, скрывающую мои нечеловеческие волосы от посторонних глаз. Дыхание затаилось. Я машинально ухватился за капюшон, натягивая его сильнее. Пытаясь лучше скрыться. И это не ускользнуло от его внимания. Он тотчас нахмурился, недовольно сводя свои густые, поседевшие брови. После чего, недолго думая, отступил, попятился, выискивая на ощупь нечто тяжелое, возможно, режущее. Путник, который не хочет показывать своего лица — подозрительный. Любому дураку это известно. Вот только моя ошибка вовсе не в том, что забыл об этом. Моя ошибка в том, что я вообще пришел сюда. — Кто ты! Назовись! — хватая поржавевшие вилы, что стояли около небольшой связки с сеном, тот направил оружие на меня и непроизвольно зарычал, словно пытаясь, таким образом, напугать. Да только не знал он, что уже давно это сделал. Еще тогда, когда впервые мои глаза встретились с его недоверчивым прищуром. Тогда, когда я впервые почуял от него знакомый запах гнили и сырой земли. — Не надо! Прошу! — я уперся спиною в закрытую дверь, выставляя перед собою безоружные руки. — Мне всего лишь нужно лекарство для мамы! — Покажи мне свое лицо, мальчишка! — тот угрожающе приставил вилы к моей груди и немного приподнял зубцы вверх, целясь в глотку. — Хорошо, — руки задрожали больше, колени подкосились, и я чуть осел, не в силах совладать со своим страхом. — Хорошо! Мгновение. Один единственный взгляд. Хватило лишь одного единственного взгляда на эти ужасные, нечеловеческие волосы, и лекарь понял… Понял, что за посетитель забрел к нему на рассвете. — Т-ты… — его бледное, зеленоватое лицо побледнело еще сильнее, желтые, болезненные белки на глазах увеличились от недюжинной порции тотчас подступившего к горлу отчаяния, а тонкие, посиневшие старческие губы напряглись, превращаясь в еле заметные полосочки. — Это ты… Убирайся! С глухим стуком поржавевшие, но все еще острые концы вил резко вонзились в дверь. Прямиком в то самое место, где только что стоял я. Где только что было мое сердце. Как только понял, что промахнулся, как только понял, что мне еле удалось увернуться от удара и выжить, лекарь тотчас замахнулся вновь. — Проваливай, отродье! — Прошу! — воскликнул я, вновь и вновь уклоняясь от очередной атаки. — Мне нужно лишь лекарство! — Единственное твое лекарство, демон, это смерть! Плечо пронзила нестерпимая боль. Застыв от шока, на мгновение я посмотрел ему прямо в глаза. И все, что мне там удалось увидеть — тьму, которая уже давно заполонила душу этого человека. Тьму и свое тусклое отражение в зрачках. Мои волосы… Даже там они казались неестественными… Вилы вонзились в плоть сильнее, прорывая собою вначале мышцы, связки, а затем и сами кости. Правая рука отнялась, и я почувствовал запах собственной крови. Крови того самого демона, которого все в этой деревне так сильно боялись и страшились вот уже более пятнадцати лет. Крови, что не давала мне умереть. Крови, что отличала меня от обычных людей. Лекарь дрожал, не сводя с острых концов вил, что покоились во мне, пристального взгляда. Дрожал, с каждой секундой все быстрее, громче и отчетливее выдыхая из легких воздух. Что это? Удивление? Недоумение? Его лицо вытянулась, словно спрашивая: «Неужели ты, и правда, живой?» Да. Такой же живой, как и все живущие здесь. Такой же. Но при этом не являлся для них человеком. Не знаю, имею ли право на то, чтобы существовать в этом мире. Не знаю, имею ли право на то, чтобы называть себя его частью. Но знаю одно — пока дышу, пока мое сердце отчаянно бьется в этой самой груди, я буду жить. Жить в мире, где такому выродку нет места. Жить с надеждой, что когда-нибудь люди признают мое существование. А пока… Рывок в сторону. Вилы тотчас пропороли руку насквозь, выходя наружу. Всю правую часть тела пронзила нестерпимая, резкая боль. Захотелось вскрикнуть, но челюсть сама собой сомкнулась, прокусывая насквозь язык. На секунду зажмурившись, я задержал дыхание и крутанулся, хватаясь за ручку. Мгновение и, открыв дверь, вылетел прочь из этого мерзкого дома. Дома лекаря, что поедал мертвых, выкапывая их по ночам на местном кладбище. Лекаря, что в будущем, когда наступят очередные морозы, ждет мучительная смерть от трупного яда, исходящего от женщины, с телом которой ему понравится забавляться больше обычного. Лекаря, который научил меня сегодня кое-чему важному: человеческий страх способен породить лишь ненависть и злобу…