Демон

Из воспоминаний проклятых

Вначале ее клеймили. Взяли тонкий железный прут, раскалили его до такой степени, что конец стал алым, потом рыжим, а после и вовсе приобрел желтые оттенки. Затем хорошенечко прижгли кожу в нескольких наиболее чувствительных местах, словно пером, старательно вырисовывая на каждом из них строки из Библии. Получилось, по их словам, довольно сносно. Можно было даже понять некоторые фразы. Далее стегали розгами. По спине. Больно стегали, хорошенько смачивая их в горячей, подсоленной воде. Насмехались, говоря о том, что ей еще повезло, потому как делали они это не плетью. Плетей у них было две. Одна длинная, толстая, упругая, такая, что мгновенно рассекала кожу с самого первого удара. Вторая же была короткой, со множеством концов, на которых красовались кошачье когти, вылитые из стали. И каждый удар такой плети сопровождался впиванием в плоть этих самых когтей, царапанием, распарыванием мышц и сухожилий. Да только все равно ей было. Ведь розги также доставляли нестерпимую боль. Когда раны все-таки обработали, перевязали, дабы не было слишком сильной потери крови или же заражения, девушку заперли в одной из комнат таверны. Подумать о содеянном. Побег ее считался сродни преступлению. Предательству. Так отец сказал. Так он решил, когда попытался вразумить непослушное дитя. Да только Люси вновь отказалась от него. Вновь отвернулась, уповая на его безумство. Потому-то очередное наказание и не заставило себя долго ждать. Опять розги. Опять боль от того, как с каждым новым ударом кожа на спине превращалась в клочья. Расходилась по швам, оголяя под собою сами кости. Превращаясь в кашу, фарш, которым можно было кормить дворовых собак на завтрак. Ее несколько раз спускали в подвал, дабы люди, которые захаживали в таверну, не слышали этих истошных воплей. Этих криков, говорящих о том, насколько сильно любил бедняжку собственный отец. А как только наказание оканчивалось, полуживую, в бессознательном состоянии волокли обратно в комнату. Кидали на кровать и ждали, когда та очнется. После приглашали женщину, что ухаживала за ранами. Отмывала их от крови, меняла повязки. Залечивала. И затем новые розги. Новые страдания. По замкнутому кругу. Девушка не знала, который день подходил к концу за окном. Не знала, сколько времени прошло с тех пор, как их поймали. Ничего не знала. А разум ее был помутнен от того, насколько организм привык испытывать непереносимые, адские муки. Так он защищался. Так он пытался сохранить ей жизнь. Да только жизнь ли это? Отец говорил с ней. Просил отступить. Требовал повиновения. Проклинал, угрожал новыми расправами. А все потому, что она предпочла еретика. Предпочла неверного. Не такого, как все. Люси мучилась. Мучилась молча. Потому что знала, что слова более не могли ей помочь. Потому что знала, насколько обезумел за эти долгие годы тот, кого она когда-то давно называла папой. Лишь сегодня бедняжка смогла подняться без посторонней помощи. Лишь сегодня смогла открыть заплывшие, разбитые глаза навстречу скудному свету от полупотухших свечей. Вспомнить. Вспомнить прекрасное, ангельское лицо. Вспомнить растрепанные, неестественного цвета волосы. Вспомнить его милую улыбку и яркий, заразительный смех. Вспомнить, как хотела признаться в том, что влюбилась… — Венчание состоится, хочешь ты того или нет, — послышался холодный, резкий голос. Отец стоял в дверях и смотрел так пронзительно, так надменно и нетерпеливо. С презрением, недовольством. Будто пытался выжечь в голове дочери дырку своим взглядом. И ее это совсем не удивляло. В последнее время на лицах каждого было нечто похожее. Рядом с ним, в тени стоял тот самый жених. Огромный, страшный. Похожий на борова. На отвратительную, мерзостную, гнусную свинью, разодетую в золото и меха. На каждом толстом, мясистом пальце у него имелось по драгоценному кольцу. На плечах, выглядывая из-под раздутого сального подбородка, висели драгоценные цепи, кресты, говорящие о бесполезной, лживой набожности. А широкое пузо, вываливающееся из штанов, кое-как поддерживал длинный, кожаный ремень с золотой, ручной работы бляшкой. Это был некий богатей из соседней страны. Старший сын старого друга отца, что предложил финансовую помощь в дальнейших странствиях взамен на венчание. Люси еле слышно усмехнулась, но так и не посмотрела в их сторону. За окном вновь было мокро. Зябко. Холодно и гадко. Деревня казалась ей чужой. Ужасной, противной. Люди казались скверными, ядовитыми, мерзкими. Все здесь, все, что окружало ее: эта деревянная кровать с белыми, выстиранными простынями, этот деревянный столик, на котором все еще лежали окровавленные тряпки и лекарства, этот вычищенный пол, стены, даже окно, через которое можно было бы при желании все же разглядеть пару лучиков света — все казалось ей омерзительным. На небе собирались тучи. Черные, злобные. Они будто говорили с ней, пытались запугать. Да только нечего ей было бояться. Потому что нечего было терять. — Ты все продал, — еле слышно прохрипела в ответ девушка, наблюдая за тем, как суетились люди на улице в предвкушении очередной непогоды, — Ты продал дом, продал мамино наследие, продал меня. Даже душу ты свою продал. В тебе не осталось более ничего человеческого… Лицо мужчины тотчас искривилось. Перекосилось от новой вспышки недовольства. Он быстро шагнул вперед, громко топнув новыми кожаными сапогами. Схватился за крест, что висел на груди, переливаясь в тусклом свете свечей. Разозлился. — Как смеешь говорить подобное своему родителю! — рыкнул, хмурясь и мельком поглядывая на опешившего жениха, что боялся в его присутствии произнести лишнее слово. Трус. Самодовольный, самовлюбленный бахвал, что решил позариться на то, чем обладать не в силах. При желании он мог бы пригрозить отцу золотом, которое пообещал, чтобы прекратить мучения будущей жены. Мог бы поступить, как мужчина. Мог бы. Но не стал. Потому что не хотел подвергать собственную шкуру опасности. Боялся, зная, что именно могло последовать в ответ на угрозы. С инквизиторами шутки плохи. Особенно с теми, у кого руки по локоть в крови. А отцу было попросту плевать на подобные мелочи. Плевать на то, в чьи руки отдавал свою дочь. Если богатый, значит, способен обеспечить счастливую жизнь. К тому же в награду он получил бы кучу золота. Целую кучу золота! Золото, которое потратил бы лишь на одно: новые поездки по миру, новые поиски нечистых, новые пытки людей. — У меня нет родителей, — вновь прохрипела та, замечая, как ветер за окном стал более порывистым, более рваным, холодным, таким, от которого ноги у прохожих не способны были устоять, — Вначале умерла мама, а затем и отец. В тот день, когда поклялся отомстить за ее смерть. И тут же прислушалась, словно хотела услышать. Услышать, что именно он мог сказать ей в свое оправдание. — Замолчи! — не совладав с эмоциями, мужчина резко повысил на нее свой голос, да сделал это таким образом, что от неожиданности горе-жених даже подскочил с места, прячась в самый дальний угол комнаты, — Мне было видение! Сам Бог повелел мне стать судьей! Путешествовать в поисках грешников! Она вновь усмехнулась. Видение? Глупости. Не видение было причиной того, кем он стал. А то, насколько сильно свела с ума его собственная ненависть. Забралась глубоко, в самое сердце. А затем начала отравлять его, уничтожать изнутри. Посеяла гниль, забирая все, кроме неумолимой жажды крови. — Никакой ты не инквизитор, — ответила ему, зная наперед все последующие слова, — Ты убийца, что любит издеваться над невинными. — Хватит! — в который раз воскликнул тот, в злобе начиная размахивать руками в разные стороны. — Это все он! Еретик! Он затуманил твой разум! Так прозрей же, наконец! Увидь истину в моих словах! Еретики. Вот как отец называл тех, кого подозревал в связи с лукавым. Тех, кого подозревал в неправильной вере. Тех, кто практиковал запретное искусство, жил не так, как было принято у большинства. Так называла их и церковь. Да только проку-то от такой церкви, если люди, служащие в ней, падки на деньги? Как этот человек стал инквизитором? Все очень просто. Однажды он пришел к старому другу, оставил у него подарок в виде бриллиантового кольца, что когда-то принадлежало погибшей жене, после чего на руках у него незамедлительно появилось разрешение. Разрешение на проведение судебных разбирательств. В письменном виде, с подписью высокопоставленного чина и печатью, говорящей о подлинности данного документа. Вот она, правда. Ведомый лишь ненавистью, ее отец тотчас с головой окунулся в то, о чем так долго мечтал. Окунулся в муки и страдания людей, чьи имена были запятнаны самыми малейшими подозрениями. — Нацу прекрасен, — возразила, кое-как сумев совладать с охрипшим голосом, — Его душа чище, чем душа любого младенца в этой деревне. А все те люди, которых ты пытал… Они не были виновны в смерти мамы. Они лишь утоляли твою жажду. — Они были еретиками! Еретики. Кто они? Те, кто не похож на нас? Те, кого мы боимся? Не знаем? Не понимаем? Нет. Это такие же люди. И как однажды кое-кто сказал ей… Разве нужно поднимать нож на другого только потому, что ты его не знаешь? Человек привык бояться. Страшиться. Человек привык к тому, что в мире есть вещи, которые ему пока не под силу понять. Вот только стоит ли закрываться от них? Защищаться? Так ли необходимо наставлять оружие на всякого, кто не похож на тебя? Быть может, он прав. И мы, действительно, боимся всех, даже себе подобных. Не будь в мире еретиков, наверное, мы просто боялись бы кого-то еще. Девушка устало выдохнула. Все еще полностью незажившие раны на спине свербели, а мягкая, нежная кожа на теле покрылась болезненными волдырями от выжженных на ней строк из Библии. Черные тучи над деревней заплакали, окропляя своими слезами такую же черную, затоптанную землю. Народ попрятался, старательно избегая ненужной сырости, и ей впервые за долгое время захотелось вдруг подышать свежим воздухом. Пробежаться по лужам, как тогда, в лесу. Умыться. А затем сладко заснуть на чьем-то теплом плече. — Ты безумен. Кровь свела тебя с ума, — улыбнулась краями губ, наблюдая за тем, как по окну застучали холодные капли дождя. Вот только тот, для кого предназначалась эта самая улыбка, никогда бы не смог насладиться ей. Потому как находился сейчас далеко. Потому как не мог видеть, слышать ее и даже чувствовать. А все из-за того, что в эту деревню нагрянул инквизитор. Инквизитор-самоучка, для которого мораль не была важна. Не были важны и законы. Инквизитор, который издевался над людьми лишь ради мести, полагая, что однажды ему удастся найти виновного. — Похоже, ты забыла, по чьей вине погибла твоя мать! — послышалось злобное рычание над самым ухом, и Люси еле заметно вздрогнула от того, что могло последовать за подобными словами. — Моя любимая, дорогая жена! Еретик убил ее! Принес в жертву своему ложному Богу! Но затем вдруг страх, что на мгновение возник где-то там, внутри, исчез. Испарился, оставляя после себя неприятное послевкусие. В груди закололо. Сильно. Больно. Так, словно старая рана открылась. Так, словно когда-то сшивал ее некто неопытный. Толстыми и грубыми нитями. А теперь они начали рваться. Рваться от того, что не выдерживали натиска сотни тысяч ржавых гвоздей, которые были тотчас всажены прямиком в самое сердце. — Маму не вернуть, — произнесла она то самое, что так долго уже крутилось на языке, но боялось быть произнесенным вслух. — Сколько бы ты ни убивал, ни истязал, ни пытался найти убийцу. Ее не вернуть. — Тебя околдовали. Ты не моя дочь, — будто опешил тот от подобных слов и тотчас отступил, — Этот еретик поплатится за то, что сделал с тобой! — Нацу — ангел, что сошел с небес рано утром, — усмехнулась, в мыслях понимая, что именно последует после их маленького разговора, — А ты лишь человек. Лишить жизни ангела тебе не под силу… Была ли в ее словах хоть доля истины? Никому не ответить на этот вопрос. Никому, кроме нее самой. Отец снова ушел. Оставил свою нерадивую дочь на какое-то время. А после вновь приказал наказать. Хорошенько наказать. Дабы знала, где ее место. Дабы знала, что именно ждало тех, кто посмеет снюхаться с еретиками.

***

Старая, скрипучая дверь приоткрылась, показывая за собою лишь мертвую тишину и холодное, мрачное спокойствие. В комнате никого не было. Девушка снова сбежала. Снова пошла против его воли…

Часть 10

Вот уже несколько недель я не чувствовал ни рук, ни ног, ни собственного тела. Вначале мне перерезали сухожилия, дабы не мог двигаться. Не мог дернуться, ударить кого-то, вновь лишая жизни. Затем для верности переломали все кости. Не стали мелочиться в выборе орудия и взяли кувалды. Большие, каменные. Словно пришедшие из самой древности. А после, забавы ради, привязали к колесу, что установили прямо посреди площади, где по субботам торговали яблоками. Помню, как в детстве покупал их для мамы… Помню, как деревенские каждый раз швыряли в меня камни, называя выродком Дьявола, неверным, нелюдем. С тех пор ничего не изменилось. Прохожие подходили ко мне постоянно. Рассматривали, обзывались, угрожая расправой. Глумливо посмеивались, обливая кипятком или же раскаленным на огне маслом. Протыкали ножами, вилами, еще чем-то острым, чтобы затем понаблюдать за вытекающей кровью. Закидывали протухшей едой, привлекая, таким образом, еще и падальщиков. А колесо, тем временем, медленно крутилось, перемалывая мышцы под кожей в кашу, доставляя невероятные муки. Меня оставили в таком виде, полагая, что через несколько дней я просто сгину, как все предыдущие жертвы подобной пытки. Им показалось, что этого вполне достаточно для еретика, которого боялся и ненавидел каждый житель. Да только время шло, а сердце билось. Легкие дышали, раны постепенно затягивались. И даже птицы, что каждый день выклевывали мою печень, не могли избавить этот мир от зла, что родилось на окраине деревни двадцать пять лет назад. Адская боль пронизывала меня от кончиков пальцев, до кончиков волос. Настолько сильная, настолько непередаваемая, что сознание спряталось глубоко внутри, там, куда не мог добраться никто, пытаясь, таким образом, помочь мне выжить. Большую часть времени я проводил во снах. Бредил, стараясь оградиться от страданий. Видел, как вместо хмурого неба над головой светило яркое и теплое солнце. Как вместо оголодавших птиц на меня садились бабочки. Слышал радостный смех, а не злобные проклятия. И взамен боли чувствовал ее мягкие прикосновения. Узнав, что просчитался, инквизитор лишь усмехнулся, наблюдая за тем, как нечеловеческая кровь пыталась бороться с ним. Посмотрел на меня, мысленно что-то для себя решая, а затем приказал своим подчиненным вновь перерезать мне зажившие сухожилия. После чего последовали новые пытки. Новые эксперименты. Дабы понять, насколько меня могло хватить. Похоже, ему понравилось. Понравилось то, что заполучил в свои руки нечеловека. Все началось с малого. Сняв мое обездвиженное тело с колеса, его наемники затащили меня куда-то под землю. Туда, куда не проникал солнечный свет. Туда, где не было слышно людей, что ходили по улице, не было ничего, что могло бы помешать им и дальше издеваться над своим заключенным. Там, в маленькой, пропитанной запахом сырости и земли, комнатке, они успели оборудовать свою личную детскую с кучей всевозможных игрушек. Даже сделать клетку, сварив ее из толстых железных прутьев. Кинуть внутрь немного сена, заботливо поставить небольшую миску с водой. Она предназначалась мне. Идея инквизитора оказалась простой. Еретику необходимо дать время для того, чтобы он успел отвыкнуть от боли. Успел восстановиться. Чтобы сознание его вновь выбралось наружу, и неверный понял: вскоре последуют новые страдания. Днем меня пытали. Ночью же бросали в ту самую клетку. Дабы выспался. Исцелился. Подготовился к следующей порции нескончаемых мучений. Вот только в голове было всего лишь одно имя. И раз за разом испытывая боль, я лишь повторял его сквозь зубы, совершенно не радуя своих мучителей истошными криками. Люси… Если бы только знал, если бы только видел наперед… Мне не нужно было приводить ее в эту деревню. Не нужно было открывать свое лицо. Не нужно было… влюбляться. Глаза не открывались, прозябая во тьме. Кажется, вчера их вновь попытались выколоть. Уши не слышали. Похоже, насекомые, которых запустили туда, до сих пор не выбрались. Язык не двигался. Все еще не отрос. Это была одна из их любимых забав, не считая сдирания кожи со спины при помощи кошачьего когтя и вырывание ногтей из пальцев специальными щипцами. Когда тело мое за ночь восстановится, они опять сделают свое черное дело. Не знаю, сколько прошло времени с того момента, как нас поймали. Не знаю, как долго находился здесь. Не знаю даже того, жив ли еще, или же давно попал в пучины ада. И те, кто день за днем приходил ко мне, на самом деле были не людьми, а демонами, которым поручили очистить душу грешника. Если это так… Надеяться бесполезно. Ведь в этом случае мне никогда более не суждено увидеть снова… ее улыбку…

Часть 11

Послышались чьи-то шаги. Громкие, тяжелые. Словно кто-то спускался по лестнице. Я не мог повернуться. Не мог посмотреть. Железные штыри, что вставили пару дней назад мне в шею, не давали двинуться. Не давали крови залечить новые раны. Кто-то недовольно выдохнул, потянулся, пытаясь избавить себя от остатков сна. Это был мужчина. Большой, коренастый, с грубым голосом. Наверное, тот самый, кто забросил вчера меня в эту клетку. — Ну, что, еретик? Как спалось? — усмехнулся он, беря в руки наполненное до краев ледяной водой ведро. — Мне вот не очень. Всю ночь снилась твоя рожа. После чего прыснул той самой водой прямиком на мою полузажившую спину. Тело тотчас сковало судорогой. Я непроизвольно дернулся, в мыслях понимая, что на улице уже утро. Что настал новый день. Новое время для очередных мучений. Стало неприятно, холодно. Настроение наемника тут же поднялось. С нескрываемой насмешкой тот откинул в сторону пустое ведро и зашелестел небольшой связкой ключей, что висела на поясе. Замок, удерживающий дверь, открылся. Его быстро убрали, заботливо положив на деревянную тумбу, стоящую совсем рядом. Послышался звон цепей и скрип ржавого железа. Грубо схватив за ноги, меня вытянули из клетки и быстро поволокли вглубь комнаты. — А ты изрядно похудел, еретик, — вновь усмехнулся мужчина, пытаясь поднять мое обездвиженное тело с пола. — Кожа да кости. Придется мне сегодня тебя немного откормить, чтобы сознание не терял так часто. Мы ведь не хотим, чтобы босс узнал о том, как в последнее время ты совсем не реагируешь на боль, верно? Но я ничего не ответил. Во рту не было языка, чтобы что-то говорить. Да и горло все еще не зажило от того, как совсем недавно в глотку заливали кипяток. Какие пытки меня ждали сегодня? Изощренности и фантазии инквизитора можно было только удивляться. Сам он не приходил на рассвете. Предпочитал подольше поспать, хорошенько позавтракать, а уже потом начинать действовать. Сменяя друг друга по очереди, утром приходили его подчиненные и выполняли всю работу сами. Проявляли смекалку, придумывая что-то свое. Издевались, разговаривали со мной, зная, что не смогу ответить. Дожидались того, на кого работали. Да только их маленькие забавы казались всего лишь разогревом. Прелюдией, подготавливающей к основной части. Которая начиналась с приходом самого инквизитора. Вчера, например, меня укладывали на дыбу. Это такой механизм, похожий на стол. Руки и ноги хорошенько закрепили цепями сверху и снизу, после чего натянули их при помощи специального рычага. Стол постепенно раздвинулся, растягивая мое тело. Разрывая сухожилия, мышцы и кости. Мучительно. Невыносимо. То, как народ закидывал меня когда-то камнями, протыкал вилами или пытался отравить ядом, совершенно не шло ни в какое сравнение с этим. Когда-то давно мне казалось, что порез от ножа или укол от колючек шиповников — боль. Нет. Это не так. Боль — это то, что происходило теперь со мной каждый день. Боль — это то, чего простым людям знать не следует. Пытка на дыбе продолжалась до тех пор, пока не показалась первая кровь. Пока не начала рваться даже кожа. И стоило мне отключиться, стоило упасть в очередной сон, пытаясь избавить сознание от неописуемых, страшных мучений, как инквизитор приказал прекратить ее. Приказал остановиться палачу, что стоял у истоков этого адского механизма. Ему не нужна была очередная смерть. Он хотел наслаждаться муками своего заключенного вечно. Мне удалось это понять по его глазам. Глазам, в которых плескалась, горела яростным пламенем сама ненависть. Когда тело зажило, а разум снова пробудился, он самолично открыл мне рот, вставил воронку и стал наполнять желудок кипятком. А после, когда понял, что хватит, приказал подчиненным с силой бить по животу кувалдами. Эта была последняя пытка за вчерашний вечер. Затем я снова умер. Уже в который раз покинул этот мир. Но вместо того, чтобы закопать меня, как делали это люди с другими покойными, мой посиневший, изуродованный труп бросили в клетку, прекрасно зная, что на утро я опять оживу. — Ну, что? Удобно? — усмехнулся мужчина, поправляя колодки на моих ногах. — Сегодня папочка познакомит тебя с жаровней. Будь хорошим мальчик и порадуй меня своими криками. Жаровня? Я еле приоткрыл слипшиеся от пота, грязи и крови глаза. Кажется, это был железный стул. Стул, под которым начинало разгораться пламя. Люси. Хорошо, что… она не видела меня сейчас…

Часть 12

От него пахло чем-то сладким. Чем-то пряным, мучным. Золотой крест все также висел на шее, скрывая под собой еще несколько драгоценных цепочек. А аккуратно выбритое лицо будто светилось от предвкушения чего-то интересного и увлекательного. Настал новый день. Новое время для истязаний. Инквизитор стоял надо мной, насмешливо наблюдая за тем, как его подручные вновь привязывали мои руки и ноги к столу. Естественно, перед этим хорошенько потрепав сухожилия. Так им всегда было спокойнее. Ведь двигаться у меня совершенно не получалось при таких травмах. Опять дыба? Нет. У него было слишком хорошее настроение. В подобных случаях повторяться этот человек не любил. Напротив, придумывал что-то новое. — Сегодня тебе повезло, мой друг, — улыбнулся, смотря прямиком в мои заплывшие глаза. — На этот раз мы попробуем нечто нестандартное. Я не ответил. Лишь медленно перевел свой взгляд куда-то в пол, чтобы не видеть его довольное лицо. В последнее время они перестали выкалывать мне их. Перестали запускать двухвосток в уши, и даже оставили на месте язык, что отрос буквально вчера. Наверное, на то были свои причины. Ведь когда видишь и слышишь то, что происходит вокруг тебя, становится куда больнее. Больнее из-за страха, что начинает зарождаться где-то там, внутри. Рядом с бьющимся сердцем. Это все сознание, что пробуждалось по ночам в клетке. Методы инквизитора работали безотказно. Оно постоянно играло со мной злую шутку, стоило только понять, какие мучения приготовили для меня на этот раз. А самое ужасное в том, что сделать я с этим ничего не мог. Каждое утро все начиналось заново. С того момента, как рассвет окрашивал небо в яркие краски, и до того, как на нем появлялись первые звезды. Боль заполоняла все мое тело снова и снова, заставляла вопить, кричать, насыщая этого человека радостью и удовлетворением от прошедшего дня. И чем дольше он находился здесь, в этом каморке, тем больше мне становилось ясно: ненависть, что жила у того в груди, уже давным-давно отравила его душу. Еще раз проверив цепи, наемники отступили в тень. Ушли куда-то, оставляя нас наедине. Это что-то значило. Что-то, о чем совершенно не хотелось думать. — Слышал ли ты когда-нибудь о, так называемой, Нидерландской революции, друг мой? — тихо и спокойно спросил тот, начиная медленно и вальяжно прохаживаться вдоль стола, на который меня уложили. — Конечно, нет. Никому в этой деревне совершенно не интересно то, что происходит в других странах на данный момент. После чего на мгновение остановился, пытаясь поймать мой помутневший взгляд. Похоже, настроение у него, и правда, было сегодня отменное. А значит, приготовил он мне, действительно, нечто особенное. Это стало понятно хотя бы по тому, что началась предыстория. Ему хотелось кое-что рассказать, поведать. Расширить мой кругозор, хвастаясь собственными познаниями. Так всегда случалось перед тем, как начиналась новая изощренная пытка. Меня словно подготавливали, словно пытались зародить во мне страх еще до того, как я все увижу и услышу сам. — В этой революции участвуют семнадцать Нидерландских провинций. И пока мы здесь с тобой разговариваем, люди борются за независимость от Испанской империи. Проливают кровь, пытаясь доказать своему многоуважаемому правителю Филиппу II, что более не нуждаются в его услугах, — вновь улыбнулся, взяв в руки кошачий коготь, которым совсем недавно мне распороли спину. Бережно провел по нему пальцами, словно гладя, благодаря за хорошо проделанную работу. Тихонько дотронулся до острия. Послышался еле заметный звон, и на какое-то время над нами повисла мертвая тишина. В глазах его появилась задумчивость. Увлеченность собственными мыслями. Я не двигался. Почти не дышал. Нет. Железный крюк не мог быть той самой пыткой, что уготовили мне сегодня. — Так вот, — резко выйдя из своего застывшего состояния, он тут же продолжил, — Предводителем восстания является некий Вильгельм Оранский. Не сомневаюсь, когда-нибудь этот человек добьется того, чего хочет. Народ, страдавший в последние годы от налогов, идет за ним, доверяет. И все же среди них немало таких же еретиков, как и ты. Эти дикари не признают нашего Бога. Поклоняются ложному. У местной церкви с этим большие проблемы. Послышались чьи-то тяжелые шаги. Похоже, вернулись подручные, что оставили нас здесь одних. Инквизитор незамедлительно переключил свое внимание на лестницу, по которой те спускались, и, отложив коготь в сторону, шагнул им навстречу. Я присмотрелся. В руках наемников что-то было. Нечто большое, накрытое толстым слоем ткани. Это настораживало. Нет, даже не так. Пугало. Очень сильно пугало. Вызывало страх, которого все здесь и добивались с самого начала. — Наверное, тебе интересно, зачем я все это рассказываю, — мужчина снова обернулся ко мне, незаметно махая рукой и подзывая подойти помощников ближе, — Дело в том, что я был там. И видел тех самых еретиков. Пытал, пытаясь заставить их покаяться. А еще мне удалось там познакомиться кое с кем. Этого человека звали Дидриком. Дидриком Соноем. И он научил меня. Дал знания. Показал то, чем мы сегодня с тобой и займемся, — усмехнулся, весело переглядываясь со своими подчиненными. Я непроизвольно дернулся, наблюдая за тем, как они осторожно начали снимать ткань с клеток, что держали в тот момент в руках. Да. Это оказались клетки. Клетки странной формы. — А теперь скажи мне, друг мой, — инквизитор подошел вплотную и наклонился ближе, еще ближе, чтобы почти прошептать мне в самое ухо: — Как ты относишься к крысам? Ткань с клеток резко сорвали, и моему взору открылись голодные, перепуганные до смерти животные, что тотчас начали извиваться, безуспешно пытаясь выбраться на свободу. — Не знаю почему, но мне кажется, что ты их очень любишь, — он отстранился на пару шагов, после чего, не сводя с меня насмешливого взгляда, подал знак наемникам, — Оголить торс и уложить клетки на живот и грудь. Его холодный голос пробежался по нервам, вызывая еще больший страх. Еще больший ужас от предвкушения этой странной пытки. Я дернулся вновь, пытаясь затруднить им задачу. Но запачканную, изношенную рубаху разорвали быстро. Без каких-либо препятствий или сожалений. После чего, как и было приказано ранее, установили на мне клетки. Крысы заметались еще сильнее, начали принюхиваться, пытаясь понять, где находятся. В нос ударил их противный запах. Похоже, бедняг не кормили около недели, не меньше. — Я покажу тебе, как это работает, — инквизитор деловито причмокнул, осторожно подходя к клеткам ближе, — Сейчас мои коллеги положат вот сюда раскаленные угли, — и указал пальцем на небольшие отделения, что находились над головами крыс, — Это нужно, чтобы растормошить наших маленьких гостей. А пока они это будут делать, я выну дно, чтобы вы стали друг к другу чуть ближе. После чего незамедлительно приступил к вышесказанному. Подручные же тотчас начали выполнять его приказ. Подхватили небольшими железными совками из жаровни раскаленные до красна угли, и поднесли к клеткам. Доверху засыпали те самые отделения, отчего крысы тут же взбеленились, пытаясь найти выход из западни, в которую попали. И вот в этот самый момент… В момент, когда наши глаза в последний раз встретились… В момент, когда улыбка на его аккуратно выбритом лице опять одарила меня своей насмешливостью… Я понял. Понял, что именно это была за пытка. Понял по тому, как те самые крысы, тотчас впились в мою плоть своими зубами и начали грызть ее, заставляя испытать новую боль. Новые муки. Новые страдания. — Люси… — ее имя стало единственным, что смог я произнести в ответ перед тем, как комнату заполонили мои собственные истошные крики. А налитый ненавистью взгляд — последним перед тем, как умереть.

Часть 13

В лицо вновь плеснули ледяной, проточной водой. Сознание тотчас проснулось во мне, принося с собой в голову и мысли. Мысли о том, что на данный момент все тело было утыкано шипами, торчащими из стула, на который совсем недавно меня усадили. Кресло допроса. Кажется, это так называлось. На сидении, на спинке, на подлокотниках — везде из дерева торчали большие и прочные иглы, которые буквально пронизывали насквозь и при каждом самом малейшем движении разрывали собой все, что находилось под кожей. Боль. Кажется, я уже настолько привык к ней, что почти и не чувствовал. Его глумливая улыбка вновь была передо мной. Запах пряностей доводил буквально до рвоты, а крест, что висел на шее этого человека, раздражал. Раздражал глаза своим блеском, своей формой, даже тем, как качался из стороны в сторону. Никогда еще мне не доводилось испытывать ничего подобного. Это странное, новое для меня чувство… Да. Точно. Это было… раздражение. Неприязнь. Один из наемников устанавливал, тем временем где-то в районе правого подлокотника еще один механизм, предназначенный для пыток. Это был пресс. Пресс, ломающий конечности. Он состоял из двух железных прутьев, держащих между собой две деревянные вставки с массивными, острыми зубьями. Вначале его крепили в нужном месте, а затем просовывали руку или ногу жертвы меж тех самых деревянных вставок. После, закручивая болты на прутьях, пресс сжимали, вдавливая в плоть зубья до тех пор, пока они не сломают кость. Откуда мне известно? Это была всего лишь разминка. Разминка перед настоящими пытками, которой они имели обыкновение развлекаться по утрам. — Тебе удобно, друг мой? — ехидно улыбнулся инквизитор, наблюдая за тем, как из колотых ран, что оставило кресло, вытекала моя алая, демоническая кровь. — Сегодня у нас много дел, так что советую отдохнуть на этом стуле получше. Я медленно перевел свой взгляд с его довольного лица на другого наемника. Того, что разжигал огонь в жаровне. Рядом с ним стояло нечто крупное, большое, нет, даже огромное, накрытое темной тканью. Оно было высоким, наверное, с рост человека, и вытянутым, по форме своей напоминая нечто, похожее на животное, что стояло на четырех лапах. По выражению лиц всех присутствующих мне стало ясно, что это кое-что особенное. Созданное для таких неубиваемых, как я. Болты на прессе стали закручивать, и острые зубья тотчас впились мне в руку. Ее пронзила боль. Такая, что заставила меня еле заметно дернуться. Отчего шипы в стуле, словно отвечая мне, распороли тело, принося дополнительные страдания. Нет. Комнату не огласил мой крик. Вместо этого я сомкнул зубы покрепче и задержал дыхание, чтобы убрать с его лица эту ухмылку. — Так не пойдет, друг мой, — усмехнулся мужчина, наклоняясь ко мне еще ближе, — Ты должен молить о пощаде, каяться, говорить то, что говорят все еретики, попадая ко мне в руки. И пресс вновь затянули, пытаясь заставить меня закричать. Вот только в ответ я лишь зажмурился, смыкая зубы сильнее. Закряхтел, силясь заставить себя не выдавать ни единого звука. Помощник, разжигавший огонь в жаровне, закончил свое дело. Встал, подходя к нам ближе. И инквизитор тут же отпрянул от меня, переключая свое внимание на него. Послышался шепот. Они что-то обговаривали. А тем временем пресс добирался до кости… — Я хочу познакомить тебя с еще одним интересным изобретением, — послышалось сквозь невыносимую боль, — Его придумали еще в древние времена. В Афинах. Создателя звали Фаларидом, — затем последовал звук, характерный для стягивания с чего-то ткани, — Он назвал свое творение медным быком. И в мгновение ока моему взору тотчас открылась высокая, темная статуя того самого быка. Он был довольно широким, по сравнению с живыми, и имел дверцу с боку. Массивная голова смотрела вверх, а во рту у него и ноздрях зачем-то имелись отверстия. Вся конструкция выглядела более чем устрашающей. А все потому, что мне не совсем было понятно, для какой именно пытки он предназначался. Страх. Вот что возникло от одного лишь его вида. — Насколько мне известно, в огне ты не горишь, — продолжил инквизитор, давая знак своим наемникам, чтобы те начали снимать меня с кресла. — В воде не тонешь. Выживаешь после яда, удушья и даже в тех случаях, когда теряешь большую часть внутренних органов. Поэтому мне пришла в голову мысль. Как демон, который живет в твоем теле, отреагирует на то, что его сварят? И тут до меня дошло. Бык предназначался для жаровни. Это был котел. Котел с красивой крышкой… Тело мое почти не двигалось. Руки, ноги, шея, спина — все было в глубоких и колотых ранах. Я не мог пошевелиться, не мог помешать им схватить меня и затащить внутрь этого адского устройства. А они… лишь посмеиваясь тишком, грубо вырвали меня из игл, подхватили и тут же поволокли к открытой дверце. Бык был полым внутри, и эта полость предназначалась для человека, которого в него отправляли. Отправляли мучиться в кипятке от того, как тело его варится на костре. Люси… — Рассказать тебе по секрету, еретик? — рядом с самым ухом вдруг послышался тихий и насмешливый шепот одного из подручных. — Две недели назад твоя ненаглядная сбежала. Свалила из деревни. Бросила тебя здесь одного. И это было последним, что я услышал сегодня перед тем, как вновь умереть от мук и страданий. Последнее, что вонзилось в мысли до того, как меня с головою накрыла сама тьма.