Блик Совёнка

      Кромешная тьма бункера и полная тишина, нарушаемая лишь робким, осторожным шёпотом снизу: — Сём, а что дома происходило? Ну там, беспокоились ли друзья, родители. — Я никому не рассказывал, думаешь, надо было? — Наверно, нет, не поверили бы. Только под ногами мешались бы с дурацкими вопросами. — Ну кому-то точно можно рассказать… А может, написать об этом книгу? — История болезни псих-больного?       Тихий смешок. Прям такая романтическая идиллия сладкой парочки, что мой любометр трещит… по воспоминаниям.       Переворачиваясь к стене, я ещё помял и без того складчатую простыню. Эти ласковые слова, нежно вливающиеся в уши, тёплые объятья, растапливающие корку льда на сердце… За такие чувства, такую жизнь хотелось драться. — Ты же не будешь снова втыкать в интернет? — Чего? Нет, первым делом допишем альбом!       Я невольно прыснул от этого, зажимая рот подушкой: они всё ещё думают, что выберутся от сюда, строят планы на будущее, обещания какие-то дают…       Обещания…       Интересно, мы с Семёном — один человек? Из одной ли квартиры, прошлого, мира? Одной ли личности, характера?       Интересно, почему же у него тогда есть обещания, цель? В чём между нами разница? Ведь всё же бессмысленно, всё! Он просто не знает. Не понимает. Мы всё равно здесь заперты. И я, и он, и Алиса… Что за судороги надежды? Мы предоставлены сами себе в чистом, изолированном виде. И пока только мне одному понятно, что такое существование бессмысленно, бесполезно, и вообще такое нормальной жизнью не назовёт даже подвыпивший писатель-фантаст.       Это место мертво. Нам нельзя сделать шаг ни вверх, ни вниз. Мы неупокоенные трупаки, нам не сделать ни лучше, ни хуже — обречённые на вечное вымирание.       Я ещё раз услышал смешок и переворочался на другой бок.       Хотя про таких, как он, по-моему, и говорят: «не сдаются».       Я усмехнулся своей догадке и спрыгнул вниз, поднимая пыль на полу: — Ну что, голубки, вы готовы отлёживать животы дальше? — Вить… сколько время? — Время собирать рюкзаки, — я хлопнул ладошками и пошёл лёгкой походкой за подготовкой: сгребаем со стола хлам и зажигаем над рабочим местом лампочку, ритмично постукиваем пальцами — таки что можно сделать?       Порыскав по шкафчикам бункера, нашёл забытую серебрянку и марганцовку. Какая прелесть…       И вот, мой бой уже начался. Смесь на газете, бившая в нос, пачкала руки. Смешать, встряхнуть, высыпать в консервную банку и закрыть — методично. Точно также разгрызал верёвку на фитиля одной секунды.       А я ведь так до конца и не понял, зачем всё это затеял. Зачем куда-то идти, драться, если можно прибить этих двоих сейчас, цикл начнётся заново и эффект будет тот же…       Я обернулся: Семён с Алисой всё так же лежали в обнимку в полутьме. Тихо лепеча что-то друг другу на ушко, иногда улыбаясь…       Мда, что-то не даёт мне поднять на них руку. — Чего тебе? — Огонька не будет? — я приложил два пальца к губам. — Откуда? — Ясно.       Даже не обещание помочь.       Тусклый оранжевый свет, на газетных заголовках крупным шрифтом прославляли компартию и советскую пионерию — в гробу я видал таких пионеров… Местные — какие-то чучела ещё похлеще нас.       Разбираясь-собираясь, я не заметил, как Семён робко подошёл ко мне: — Ты тут всегда только с Антоном был? — Да нет, у меня тоже девушка была, — он немного удивился. — Куда делась? — я поёрзал на стуле и коротко буркнул. — Отпустил, — тот посмотрел на меня, будто на сентиментального романтика с горячим сердцем. Это мне стало непонятно, неприятно — это давно уже не так, от того сердца и обломка не осталось… — Почему так? — Ну, а что мне с ней? Любовь до райцентра не получилась! — Ладно-ладно, я так-то про лагерь. — Ааа, ну почти. Долго объяснять, да и не важны сейчас наши соседи. Они ничего не смогут сделать. — Ладно.       Тем временем на столе уже стояли четыре банки, наполненные доверху серым порошком. Настоящие подпольные шашки, одним видом зажигающие огонь в глазах. А на наручных часах было почти шесть часов утра — уже пора.       Заглянув за ещё одну дверцу шкафчика, как за родную, вытащил тот самый, уже давно знакомый лом. Как же хорошо, что он красный. Ярко-красный. Я поднёс лом поближе к свету, рассматривая его мягкие изгибы, как забытый подарок лагеря. Всё-таки самая универсальная вещь в мире! — Уходишь? — А? — Семён прервал мои любования, — Да, самое время! — Сколько тебя ждать? — Не больше двух часов, а что? Волнуешься? — он продолжал сверлить меня равнодушным взглядом. — Это нормально. — Нормально, конечно нормально… — Я вскинул на плечо маленький вещ-мешок и двинулся к двери. С железным скрипом открыв её, осветил густую темноту тонким лучиком фонарика. Ну, осталось только попрощаться.       Обернувшись, я ухмыльнулся и поднял лом над головою: — Но пасаран! Мы победим! — и с глухим грохотом закрыл бункер, не дожидаясь ответа, которого бы и так не было.       Тишина. Длинная дорога вперёд. Теперь снова остался один…

***

      Тоннель — тёмный, прямой, давящий теснотой. До выхода осталось несколько минут. И в голову въелся назойливый, приставучий вопрос. Почему я иду? Чего именно добиваюсь? Ведь повернуть назад можно в любой момент…       В бок вонзилась резкая боль, сильная, но терпимая, и сразу почувствовалось что-то мокрое. Я остановился, припав к стене: сквозь наложенный бинт сочилась кровь, медленно стекая по штанинам на пол. Рана открылась.       Чёрт…       Я продолжил идти, не убавив темпа. На сопли нет времени.       К постоянному хрусту камней под ногами, иногда угасающему и подрагивающему свету добавились стиснутые кулаки, редкие отдышки и, наверно, какая-то хмурость или другая страшно-болезная гримаса. Ну уж испугать Ульяну я бы мог.       И никак не отпускал тот же вопрос. Что помогает преодолевать боль, ломать логику? Разумнее было бы вернуться, успелся бы как-нибудь, подлотался и снова в путь… Но это если бы.       Тем временем — лестница наверх. Боль, будто бы проиграв, чуть отступила. Подняться труда не составило, разве что люк, зарытый временем под землю и поприветствовавший меня ею же… Наверно морда у меня стала совсем чумазая и страшная. Ну чтож, Антону только хуже будет.       Закрыв люк обратно, я осмотрелся вокруг: самый край живописного леса, окрашенный рыжим рассветом. На горизонте никого.       Ну, теперь поворачивать назад уже некрасиво, а играть надо пафосно, ярко. Я вскинул рюкзак на плечо и перепрыгнул через первый корень: на часах почти семь, нужно торопиться.       На полном ходу огибал кусты, в которые некоторые дураки рвались напролом, вилял меж деревьев, сующих подножки — места эти совсем дремучие, даже восходящее солнце не всегда видно за потолками листьев. Что уж до изгородей кустов.       Антон наверняка уже нашёл меня и слюнявясь безумными криками бегает где-то рядом, махая томагавком или ещё чем похуже. Если он догонит меня раньше…       Железный хлопок справа — треск дерева над головой и летящие в лицо щепки. Я сразу же упал ничком, кажется, удачно — серия хлопков и свист рядом, давящий на уши, плотно прижали меня к земле. Ну всё! Пора делать ноги!       Нырнув в ближайшие кусты я дал дёру сколько мог. Ноги бежали впереди живота, оставляя позади взрытые клочки земли. Ладони сразу начали царапаться о кору, помогая уклоняться от стволов и направлять себя. Затем вновь разорвались беспорядочные выстрелы и треск дерева позади.       Деревья-деревья-деревья, кто их тут понатыкал? Каждое норовит сбить с ног. Все корни и ветки цепляли назад. Но неизменные хлопки по затылку били и подгоняли сильнее. И ведь не отстаёт! Как он ещё целиться успевает? Хотя целиться ли?       Сплошной лес был недолог. Показалась железная дорога на насыпи, а вскоре листья встряхнул паровозный гудок. Воспрянув с улыбкой, я начал спешно взбираться наверх — спина сейчас хорошая мишень. И Антон с радостью выпустил в меня всю очередь, похоже пистолетную. Камни посыпались не только от шагов… Чтоб его рикошетом убило!       Оказавшись на самом верху я позволил себе обернуться: он бежал в нескольких десятках метров, ненавистно перезаряжаясь дрожащими руками, скалясь и приближаясь сюда. Этого мне хватило. Даже в обыденный день я бы бежал от него…       Неуклюжий спуск чуть ли не кубарем дал ещё несколько секунд. Похлопал себя, осмотрелся — во мне чудом ни одной новой дырки. Оно и правильно — я не ходячий тир.       На этой стороне было гораздо меньше леса. Однако вдали уже виднелась та же станция и новый, уже близкий гудок подогревал азарт. Я спринтом кинулся вперёд вдоль дороги. В ногах будто потекла новая кровь, горячее прошлой. Наклонившись, протаранил ветки и ощутил порыв ветра под рваной рубашкой — до станции пустое поле. Ни куста, ни дерева. Даже жалкого камушка нет. Прятаться негде.       Я побежал по прямой, надеясь на удачу, на промахи. В этот момент впервые почувствовал какое-то волнение, будто что-то сейчас зависит от меня.       Адреналин. Гормон страха. Чувство больших возможностей.       Какое-то новое, пробудившееся ощущение себя. Хотя не сказал бы, что боялся.       Ритмичный стук по рельсам — совсем рядом пронёсся поезд, толкая порывом ветра. Ну вот и совсем немного осталось, оторваться ещё чуть-чуть и вся эта глупая затея получит очевидную концовку.       Но ещё одна очередь сзади — над головой опять свист, вжимающий голову в плечи и удар по спине, толкающий вперёд. Миг — половину рюкзака разорвало на мелкие кусочки небольшим взрывом, выкинувшим белое облако осадков и пошатнувшим меня. Уши заложил звон, заглушающий остальные звуки. Да этот горе-стрелок попал по банке!       Хромая на обе ноги, я начал болтаться влево-вправо будто теряя равновесие, но оставалось всего пару шагов…       Станция была прямо передо мной. Кое-как поднявшись по ступенькам, я обернулся на стремительно мерцающий, уезжающий перед лицом поезд и на Антона…       Чародей хренов. Кое-чему он меня всё-таки научил.       Встав чуть ровнее, вдохнув поглубже и вытянув вперёд руку, закрыв глаза с верой в слабоумие и отвагу, я сделал несколько шагов напрямую к поезду: к краю платформы, вплотную к пролетающим окнам, в поезд…       Стук колёс приглушился, под ногами появился ровный, болтающийся пол. Осмотрелся уже внутри типичного пассажирского купе. Получилось. Вот бы видеть сейчас его лицо!       Я как радостный ребёнок прильнул к окну, однако на пустой поляне глотать пыль уже было некому… Чёрт.       В рюкзаке, к счастью, ещё осталось две банки. Ну чтож, раз драки не избежать, значит, пора давать сдачи! Кинувшись к хвосту поезда я сжал в руке один снаряд. Удалось пробежать всего пару купе, разделённых занавеской, как навстречу затопала ещё одна пара ног.       Я прижался к углу, сжимая второй кулак. Прислушиваясь, разулыбался — сейчас будет весело.       Дверка отодвинулась, и мой хук левой поприветствовал гостя в челюсть — Антон впечатался в стенку, выставив пистолет. За мгновение до слепой очереди я вернулся обратно, защёлкнув дверь на хилый замок. Железное эхо оттарабанило по ушам, треск стен и битые осколки стекла — ещё один пустой магазин с секундами для меня.       С ходу его не взять, значит, будем тянуть время. Главное доехать до следующей станции, а там уже будь что будет — не моя часть договора.       Свалил все габаритные сумки с верхних полок — ход оказался плотно забаррикадирован. Ну чтож, пусть попробует прорваться, дрыщ.       Немощные глухие толчки, слабо прогибающие дверь забавно повторялись без результата. Гора советских чемоданов легонько подрагивала, будто надсмехаясь, но злодея не пропускала. Ну вот, обломал буйного. Улыбка растянулась сама собой. Тяжеловато, наверно, сразу несколько циклов держать, да ещё с побитой мордой.       Я присел на ближайшее сиденье, всё-ещё смотря на завал, довольный собой, затем достал из кармана самокрутку, чиркнул спичкой и пустил едкий хвост дыма в форточку, уставившись на размыто пляшущею за окном зелень. Кажется, Антон стал подстраиваться под ритм поезда: пять ударов и пять ударов — как музыка…       А мы ведь так и не нашли Мику. Хотя оно и к лучшему — с этой чертовкой лучше не связываться. Как-то нашёл очередного псевдо пионера, закрутившего с ней роман. Преданы были друг другу как собаки, не хуже моей парочки. Так пионер был новенький и ничего не ведал, к чему такая тонкая дорожка ведёт. И в познавательных целях, для себя и для него, решил я «разобраться» с его половинкой. Сколько же ненависти в нём тогда было, самоубийственной ярости. Кажется, тот день стал последним для его открытой души, молодого, растопленного и нового сердца. И для разума тоже — после заглядывал к нему пару раз, как настоящий и воспитанный убийца.       Нет милосердию — не сейчас, и не от меня. Всё равно все здешние складываем свои крыши в могилы.       Я отложил самокрутку, медленно выпуская густой, вьющийся дым. Интересно, что бы Антон сказал про это? Он ведь так верит в выход, может и не стал бы изощряться в продолжительном насилии над личностью? Кстати, почему он не ломиться?       Баррикады уже давно стояли тихо. Я подошёл поближе, готовясь к чему-нибудь… Но тишина. Как окно с боку разбилось в дребезги парой ног сверху, летящей прямо в грудь. Удар свалил меня и уже через миг, прерывая попытку встать, в туже грудь упёрся холодный, продавливавший тело ствол.       Я успел только опомнится — громкое, разрывное эхо, как петарда, и пронзающая слабость безвольной куклы. Тело стало тяжёлым как сталь, привязанным насквозь красной ниткой к полу. Только пальцы и веки слегка подрагивают, подбородок ухватывает побольше воздуха. Боли столько же, сколько и мыслей в голове — почти ноль, но всё чувствуется до мелочей.       Придавив меня ногами, Антон отбросил в сторону оружие и принялся снимать с меня рюкзак. Без сопротивления. Я размяк, как вата. На уме одна плоская мысль — он попал, переломил линию под себя, развязав свой конец. И мой.       Его кристальные глаза всё так же холодны и деловиты, спокойны на вид. Но с суетным метанием взгляда, неловкостью пальцев за коркой равнодушия трясётся тоже непонятное волнение, что и у меня. Всего себя он подавил занавесом отчуждения, стремясь к тому же дневнику, цели…       С трудом перевернув взгляд, я посмотрел на часы. Восемь часов… Восемь…       Я повернулся к нему и разбито разулыбался, выдавливая вместо смеха грубые хрип и гоготание. Он лишь кинул скупой взгляд, продолжая отцеплять от меня рюкзак. А зря он не смотрит на меня, зря…       Поезд резко тряхнуло вверх, всё подлетело к потолку — затем вниз, и в сторону. Тотальные швыряние всего во все стороны. Я закрыл голову руками. Нас с Антоном раскидало по всему купе, бросая об стены. Поезд прыгал как на батуте, пока под нами не послышался дикий, как визг, лязг железа, а через секунду стальной грохот, отправивший нас в короткий полёт от резкого, мгновенного столкновения.       Тело, бессильно распластавшись на холодном полу, заныло и от сломанных костей и от ушибов. Боль растекалась по венам, пульсировала в груди, била в виски, оковывая все мышцы, оцепеняя их.       Приехали. Вот и моя остановка…       Щеку обогрела тёплая кровь, в глазах всё закачалось, как на море. Сквозь разбитое окно, краем ещё живого глаза я заметил номер на навесе над станцией: «411»       Да, это оно. Вот что значит тонкий расчёт — я улыбнулся про себя.       Стало трудно дышать: в горле першит, воздух пробивается с хрипом. Последние силы уходили на то, чтобы моргнуть глазами ещё раз.       Хотя всего не учесть… Остались только виновники торжества — Семён и Алиса. Надеюсь, хоть со мной у них что-то получиться, на половинку. Не зря же я за них пулю словил, вообще полез сюда.       По поезду полз Антон. Израненный, он карабкался ближе к тому же рюкзаку. Каждый сантиметр давался с огромной болью, подламывающей руки, но он полз, уверенно подбирался ближе.       Дотянувшись до рюкзака и вывернув его наизнанку, он ошарашено пялился на две консервы с фитилями. Испуганный взгляд перевёлся на меня, задав немой вопрос, а потом поник в пол, будто разрядившись. Руки опустились, выронив покатившееся банки. Он так и продолжил сидеть на коленях, бездействуя. Теперь ему ни чего не добиться, впрочем, как и раньше, как и всем нам.       Но этот дурак и вправду купился, что я пригрёб дневник себе, пошёл эгоистично искать выход один. Наивный…       Дурак, ищущий выход, перестал сопротивляться. Теперь мы ждём, что произойдёт дальше — одинаково бессильны, одинаково проигравшие, мы вновь во власти лагеря, как и всегда. И никого не спасёт эта бумажка, бесполезный символ воли, дёргающий нервы.       Мы неподвижны…       Очертания Антона стали неуловимы. Последние цвета и формы размылись и поплыли окончательно. Боль перестала чувствоваться. Дыхание стало ровным и спокойным. Тихим… ************       Игротека, скрытая темнотою глубокой ночи. Едкий запах табака и туман дыма, закрывающий свет единственной лампочки. Небольшой ужин в виде обычной советской закуски и полусонный-полуразвалившийся пионер, уткнувшийся лбом в стол. Я хлопаю свободной рукой потную спину в рубашке, держа в другой папиросу, и в ответ получаю недовольное мычание: — Отвянь, гнида, ты всё ис-спортил. — Ну ты чего…       Заглядываю в бутылку для проверки смеси для оптики, но та уже тю-тю. Пододвигаю к нему свой стакан. Блондин поднял голову, кое-как опрокинулся и вновь бахнулся головой вниз, игнорируя меня. Я, с весьма уже тоже помятым видом, стряхнул пепел на пол, думая, как долго теперь его замывать придётся. — Ну прости, откуда я знал, что дневник настоящий. — Да ты во-о-обще ничего не знаешь, суёшь свой длинный нос…       Я выудил из комода ещё один граник и разлил поровну. — Зато мы вместе! Как раньше. — Как раньше?! — Антон громыхнул кулаком по столу, встав в полный рост. — Ой, — «как раньше» это хуже всего. На меня уже злобно тычут пальцем, как на плохую собаку. — Больше тебя никогда, никуда — не возьму, будешь сидеть здесь и кадрить пионерок. — Пфффф… — я отдал ему жестом воинскую честь, — замётано, завтра они снесут Генду и поставят мой бюст на его место. — Вечность, — он вновь осел, закрыв лицо руками. Клубок дыма застрял в горле, я закашлялся, пыхтя им мелкими облачками. — Как вечность? — мне будто вынесли приговор. — Вот так, — бормотали в ответ, — никуда не возьму, никуда, даже назад…       Я отставил свой стакан, сложив руки, и начал на очень-очень вежливой манере: — Ну Антон, это всего лишь маленькое недоразумение, единственная ошибочка, можно же и простить… Алло, Антон.       Я приподнял его за волосы, однако тот, раскрыв рот, уже храпел сладким сном. Ладно, пардон. Пришлось аккуратно оставить своего разбитого в хлам напарника в покое, выключить свет и беззвучно выйти за дверь.       Летняя прохлада обдула меня лёгким ветром, доносящим стрекот стручков. Вокруг темнота, полная силуэтов кустов, домиков и прочего. Один только фонарь, будто единственный во всём лагере, с островком света освещал скамейку, на которой я и развалился.       Ещё одна спичка, ещё одна папироса и ещё одна тропинка дыма, улетающая вверх. Передо мной всё тот же пейзаж, легко узнаваемый из-за дневных воспоминаний. Всё одно и тоже. Всё повторилось, как я и завещал самому себе…       Только вот ни Семёна, ни Алису мы не нашли. Неожиданно, но, похоже, для них всё это кончилось. Сейчас они наверняка дома, пьют чай, клянутся больше не отворачиваться друг от друга, делиться каждой минутой своих переживаний, осознав, как нужны для ближайшего…       Чёрт.       Я опустил голову, пялясь на тёмный асфальт под ногами. Наверно, и я бы мог так, если бы не отрёкся. Но что-то мне подсказывает, что это не мой удел — не могу так шептать волшебно на ухо другому человеку, не могу так тепло обнять, ласково улыбнутся, не могу стать его частью, не могу подпустить этого человека к себе. Жизнь — не мой удел.       Летняя, южная ночь усеяна яркими искрами далёких звёзд, выложенных как на чёрном камне мозаикой в единую, большую композицию. Слабые, маленькие и бесчисленные — они почти не давали света, оставляя небо таким же мрачным, пугающе неизвестным.       Не знаю, такой же ли Антон, срывающий все маски этого лагеря одну за другой. Что-то точно тянет его наружу, намагничивает его волю, по чуть-чуть, маленькими шагами вытаскивая из этой трясины. Ему есть куда уходить…       Но он никогда не считался со мной. Мы даже не очень-то знакомы. Я для него — ещё одна разумная кукла. Что впрочем, не сильно меня огорчает. Может, когда-нибудь он и вылезет…       Мысленно я снова заглянул в иной мир: Семён и Алиса. Вместе, теперь навсегда. Тайно скрываясь или держась на виду у всех за руки, сутки сидя дома, лишая друг друга личного пространства или вися часами на проводах, проматывая недельный трафик — вновь воссоединившиеся и теперь неразлучные.       Это заставляет улыбнуться: игра таки стоила свеч, и план, придуманный больше для развлечения, реально сработал…       Послышались медленные, размеренные шаги, приближающиеся ко мне. Невнятный силуэт из темноты подходил к свету фонаря, становилось отчетливей видно усталую походку, два больших, волнистых хвоста.       Она остановилась, завидев меня. Модные, но небрежно порванные, попачканные джинсы, измятая синяя толстовка, болтающиеся шнурки на белых кроссовках — и какие-то убитые, чем-то искалеченные глаза пусто смотрели на меня.       Я сразу узнал её, уже в который раз. По виду сразу понял откуда и попробовал позвать: — Маша!       Она вздрогнула, скорее от неожиданности, оживившись, и медленным шагом направилась ко мне.       Вскоре мы сидели вместе под одним светом. В миг, лишь взглянув на её удивлённые, непонимающие глаза я понял, что за человек сидит рядом со мной. Да, человек, думаю теперь она достойна такого слова. Но только от осознания этого факта мой болтливый язык растерялся, не сумев подобрать правильного вопроса… — Семён, — начала она будто с пересохшим от страха горлом-, а где мы? — В лагере… — я слишком сильно затянулся папиросой, крепким табаком пытаясь заглушить свои ощущения, чтобы ничего не слышать далее…       Но сквозь туманный дурман пробивался резкий, бьющий в глаза свет фонаря и слипшийся мутными пятнами образ подрагивающего человека, эхом накатывался разрезающий тишину сдавленный, одинокий вой. От боли она сжалась за живот, загибаясь к коленям. С щёк падали целые грозди слёз, будто вымывая кого-то из прошлого. Крик, издававший чувство взорвавшейся пустоты, это как ядерная бомба — лишь пару мгновений — и на месте цветущего леса безжизненная, сухая пустошь. Я не мог его не слышать, я не мог не знать, что с ней случилось, и только теперь я заметил это…       А ведь моё решение всегда было простым — новый цикл сотрёт с неё всё, как с какой-то рабочей флешки, и не будет никаких проблем. Нет человека — нет проблемы.       Закрытые глаза, заложенные уши — ничего не поможет, её дрожь чувствуется пробегающим по всему телу холоду.       Кукла, взращённая в человека — так, если вкратце. Выкидываясь в привычный мир, пионеры начинают жить вне системы своей жизнью. Настоящей, с реальными людьми. В одиночестве они не выживают — погибают в первый же день из-за своей апатии ко всему, поэтому у них всегда есть близкий человек, поддерживающий во всём, воспитывающий в них желание жить, являющийся сердцевиной, основой всего существования…       А потом они возвращаются сюда ни с чем, одни, зная, что их ожидает.       Мику, нет — Маша всё ещё не могла поднять головы, зажмурив свои глаза, оцепенев, как от предсмертного страха… Новый цикл — новые воспоминания. Пару дней — она будет одиноко замерзать под солнцем, пару часов — и от бессилия тихо рыдать на полу, а потом пару секунд — и от неё ничего не останется, кроме моих никчёмных воспоминаний. И до последнего мгновения она будет задыхаться отчаяньем, прокручивая снова и снова свою настоящую, страшно короткую жизнь. Будет хоронить те яркие моменты с кем-то, молиться, что бы её забыли и продолжили жить дальше, безучастно, неотвратимо погибать, зная, что всё лучшее уже позади, что впереди — нет того близкого, оторванного от неё, лишь ещё один повторяющийся цикл. Ещё один цикл…       Откуда я всё это так подробно знаю? Много раз слушал такие обречённые плачи, слишком много. — Назад, хочу назад… — она выдавила это слабым голосом сквозь слёзы, стиснув зубы. Может, кто-то бы на её месте проклинал всё: и лагерь, и тот мир, так больно ушедший сейчас, но Маша точно будет вспоминать его с теплом, как бы больно не было. Ведь это лучшее, что с ней случалось.       И это лучшее обращается в прах, являя нам Мику… Всё на моих наблюдательных глазах. И моё решение всегда было простым… — Назад, — болезненный стон понемногу утихает, слёзы заканчиваются. Красные глаза, щёки — с каждой секундой становиться хуже, но немного спокойнее. Она понимает, она смирится…, но зачем?       Почему каждый раз я пропускаю их мимо себя, как на конвейере? Мне вспомнилась Алиса — такая же разбитость, отчаянность, и Семён, никогда не прекращающий её поиски…       Выход был. Всегда был и есть сейчас, нужно лишь найти его, Ведь у неё ещё есть шанс…

***

      Редкое замыкание фонаря пугает нас резко хлопающей тьмой, огонь папиросы почти угас, источая лёгкую дымку. С её стороны не слышно ни звука, сама тишина отрезала нас от остального мира. Ни стручков, ни ветра, ни пионеров, нас самих будто нет…       Но я, зная что она здесь, берусь за первые слова: — Как его звали? — снова вздрагивает, будто проснувшись, и щурясь, разжимает покрасневшие глаза. — Иван, — как прощание — лицо снова морщится, но уже не в силах выдать ни капли. — У тебя до сих пор есть желание вернуться. — А что оно изменит? — она наконец откинулась на спину, обмякнув как податливый пластилин, голос немного дрожал, как надрывался, — Простым желанием ничего не вернуть… Скоро всё станет как раньше, у меня больше ничего такого не будет, — равнодушная язва передёрнула меня током, поставив на ноги. Не сдерживаясь, я выпалил: — Говоришь как кукла! «Ничего не будет — ничего не будет!» Да не пустое же ты место! За тобою уже не винтики-гайки мистической ямы стоят, а тот, реальный мир. Тебе есть куда возвращаться и ради кого, у тебя есть желание и не отрицай его! Это делает тебя человеком! Живым!       Ноги сами водили меня взад-вперёд, от фонаря к скамейке, от одного края дорожки к другому. — Есть у тебя причина жить… Не местная ты больше.       Остановился на затяжку — едкое ощущение прокатилось по горлу, затем крепко ударило в нос. С короткой заминкой сбился с толку и замолчал. — А ты, Семён? — в ответ я ухмыльнулся. — А я что? А я ничего! Стою, курю самокрутку, наслаждаюсь муками — мне никуда идти не надо, меня нигде не ждут, в отличии от тебя.       На мои злопыхания у Маши всё такой же уставший, стеклянный взгляд. Постоянное безразличие, будто ей всё равно. Только папироса, чуть ли не переламываемая сжатыми пальцами, терпела накипевшее за один разговор.       Что со мной так вяло спорить? Оба же знаем, кто прав. Её упрямство немного подбешивало, но никак не срывало. Я ведь знаю, что она пока опустила руки, но это только пока…       Щелчок пластмассы, ещё одно белое окошко света — у Маши в руках раскладная Нокиа, легонько пиликающая от нажимаемых клавиш. Пару секунд — и сигналы прекратились, её глаза снова задрожали, заблестели ярким серебром, роняемым на землю.       Я молчаливо протянул руку, дрожащий телефон оказался в моих спокойных руках. Открыто простое, немного размазанное фото: лохмато заросший на пол лица брюнет, тщетно уворачивающийся от камеры, чуть ли не обиженно закрывшийся рукой. Я усмехнулся — самое неудачное фото, но единственное. И ведь этот паренёк пробил её на слезу.       Я сложил телефон обратно, возвращая застывшему владельцу, уже стало очевидно, что можно сделать. Не желающий, но способный вернутся… Не могу больше сидеть здесь и как последний подонок спокойно смотреть на зарёванную рядом. — Пошли.       Я бросил папиросу, затоптал её и махнул Маше рукой, зовя за собой. Всхлипы приутихли. — Куда? — Куда-куда… В Мурманск, вытащим тебя от сюда на волю, полетишь как птица из клетки.       За мной тихо последовали, вытирая слёзы рукавом, цепляясь взглядом в темноте за белую рубашку. — А ты?       Я не ответил, лишь засунул руки в карманы и ускорил ход — дел теперь невпроворот, её путь домой — моя ответственность. Ну и нашёл же себе проблему, не ужился на одном месте.       Острая, ироничная улыбка сама разрезала моё лицо: мёртвый не ужился. Мёртвый живёт.