Revolt against the flowers

Только что зажженная сигарета вываливается из рук под ноги, и это совсем не прибавляет плюсов к дерьмовому настроению, потому что она последняя, а денег на новую пачку у Лухана нет ни в одном помятом кармане. Еще одна причина, из-за которой Лухану хочется лезть на стены и долбиться в них головой, заключается в его собственной лени, говнистости и прогулах. Даже родители начинают подозревать что-то нехорошее, с каждым разом отстегивая на «обеды» все меньше денег. Эти «обеды» Лухан бесстрашно выкуривает под окнами школы на переменах или после уроков, которые с легкостью может проебать где-нибудь на спортивной площадке или в ближайшем торговом центре. Полный отчаяния взгляд больно цепляет яркая клумба, Лухан сжимает кулаки и недоумевает, почему все доебывают его в мерно идущие ленивые деньки, ведь он такой же милый и хорошенький, как вот эти бесполезные цветы. Из мешанины всех возможных звуков ментальные локаторы улавливают один-единственный громкий голос, Лухан оборачивается, чтобы чертыхнуться и подгадить своему убитому состоянию двумя улыбающимися рожами. Сехун и Минсок что-то активно обсуждают, пока идут к распахнутым воротам школы, а Лухану не нужно напрягаться и додумывать тему их возвышенных разговоров. Наверняка опять про клумбы, как и что лучше посадить, чтобы обеспечить минимальное озеленение на круглый год. Ну, как обычно, что с этих больных взять? Красные лепесточки будто насмехаются над ним, переливаясь на солнце, типа, каким бы ты себя милым и хорошеньким не считал, говниться тебе в этом мире, пока мы, аккуратно посаженные и ухоженные, будем греться на солнышке, заботливо политые Минсоком. Лухан сплевывает и прикидывает, что вот эти мудацкие цветочки самое то, на чем можно отыграться, но ограничиваться не собирается и действует радикальными мерами: оглядывается, как преступник, садится рядом с клумбой и выдирает самый большой и красивый с точки зрения ничего не понимающего в этом деле человека цветок. - Потому что нехуй, - гундит Лухан себе под нос и убирает улики в карман школьных штанов. – А вот это потому что бесите все. А это за уси-пуси, голубки-дружочки. Копайтесь в своих клумбах и дальше, как педики, чтоб над вами вся школа ржала. Последнее, чего хочется утром Лухану – это чтобы его беспокоили, пока он прекрасненько себе лежит лицом в парту, собираясь совершенно безнаказанно проспать первые два, а то и три урока. Ночки у него все как одна наполнены дружной шумной компанией таких же долбоебов, как и он сам, и поражает только Сехун, умудряющийся после регулярных пьянок тащиться на уроки, потом в совершенно бесполезный клуб-неудачников-садоводов и там выслушивать лекции от первой ромашки школы – Ким Минсока, но по сути Лухану насрать на всех, кто не он. Но сегодня все идет не по заданному плану, потому что приятную дрему нагло прерывает шум открывающейся двери и звонкий голос. - Сехун! Чрезвычайная ситуация! Ким Минсок запыхавшийся, красный, как вареный рачок, дышит через раз, едва собирая остатки самообладания, и смотрит на флегматично вздернувшего бровь Сехуна, не замечая больше никаких усмехающихся лиц вокруг. - Кто-то совершенно зверски поглумился над нашими крошками! Бедная диморфотека, ты бы видел это варварство! Судя по виду Минсока, у него случилось что-то вроде траура, а в глазах едва ли не собираются бабские слезы. Он хватает Сехуна за желтый лацкан школьного пиджака и тянет к двери. - Ты должен оценить масштабы катастрофы! Минсок бы ужаснулся реакции своего верного дружка-по-несчастью: перед выходом Сехун раздраженно закатывает глаза, потому что видал он эту деморфортеку в гробу в белой вазочке вместе с хионодоксами, герберами, хризантемами и еще сотней уродских цветов, но положение вкупе с беспомощным взглядом Минсока обязывают. По дороге Минсок тараторит без умолку: как он, ответственный, хороший и примерный мальчик, пришел утром полить бедных жаждущих влаги крошек, а там – вандализм! У самой клумбы Сехун снова вздергивает бровь, потому что с ней все более чем в порядке, разве нет? - Нет! Смотри, - Минсок пихает Сехуну в руки какой-то заламинированный лист с кучей пометок и изображением клумбы, а после достает из кармана рулетку, с бешеным взглядом усаживаясь на колени. – Между тигридиями расстояние семь сантиметров, а потом должны быть диморфотека и анемоны, но диморфотеки нет! Видишь? Сехун, откровенно говоря, ни хрена не видит, но кивает и бормочет безразличное «допустим», встает позади продолжающего ползать по земле Минсока, оценивая округлые половинки, так заманчиво очерченные натянувшимися на них брюками. Все эти поганые цветочки херня по сравнению с тем, какая у Минсока задница, ее бы мять и мять в ладонях, а еще лучше – кусать, пока Минсок ловкими пальчиками перебирает сырую землю. Будто это поможет найти улики и самого вандала. Сехуну страшно представить, какое наказание Минсок может учинить с этим не-бессмертным-человеком. Слишком уж Минсок любит свои клумбы, дабы выпустить преступника из темной маленькой кладовки целым и невредимым. В лучшем случае Минсок заставит его облизывать пятисантиметровый бордюрчик, в худшем – найдет трупы своих «деточек» и засунет их в задницу невоспитанного, безжалостного, необразованного варвара. - Я сегодня немного занят, поэтому ты пойдешь и купишь три выемчатые диморфотеки, посадишь и отчитаешься мне по телефону, ясно? У Сехуна слабеют ноги, потому что Минсок обходится с ним жестче, чем с тем, кто учинил расправу над блядскими цветами. Предположим, что, если бы этот говнюк вырвал вон те неприметные сорняки по краям, Сехун бы смог сегодня потусить с друзьями. Но Минсок уже пишет на маленьком стикере все необходимое – знает, что у Сехуна память на это дерьмо слабая – и уверенно отрывает розовый листик от толстой пачки. - Мы должны немедленно все исправить, иначе над нашей клумбой будут смеяться. Смеяться не над клумбами будут, а над нами, думает Сехун, отворачивается, в который раз подряд закатывает глаза и чувствует, как Минсок лепит ему стикер на рубашку и прихлопывает по груди, чтоб не отвалился. Ну заебись. - Я никуда не иду. Да, снова, - Сехун стонет в парту, когда возвращается в кабинет к довольным жизнью одноклассникам. Уж они-то не занимаются всякой херней из-за каких-то там возвышенных чувств или их подобия. – Ничего не говори. - Алкоголь за счет Чонина, - Лухан, хитро сверкая прищуренными глазами, заканчивает издеваться над карандашом и кладет сточенный огрызок на край парты. – Это будет весело. А ты подкаблучник. Сехун жует нижнюю губу и впервые решает положить нечто неподъемное на цветы, расслабиться, нажраться и забыться, но телефон в кармане теребонькает новым сообщением от Минсока: «Деньги возьмешь у меня в ящике. И на всякий случай купи пару анемон, мало ли!». - Блять. В конечном итоге, злостно хихикающий Лухан после уроков довольно проходит мимо истерзанной клумбы и представляет, как сильно ненавидит сейчас Сехун «неизвестного» вандала, пока тащится к кабинету клуба, чтобы после отправиться на рынок за цветущими сорняками. Лухан даже на секунду замирает, чтобы насладиться своим творением, но с грустью понимает, что он сам не может найти место с подранными цветами, как Минсок вообще заметил что-то? Впрочем, эти размышления очень быстро сменяются радостью о халявной выпивке и о том, что Сехун лошара. Ким Минсок весь вечер усердно вырисовывает очередной план клумбы, что находится у южного выхода школы, ведь оттуда обычно заходят первогодки, все должно быть идеально продумано, чтобы и красиво, и со вкусом, и чтобы клуб декоративного творчества обкусал себе локти. А вот Сехун матерится на весь свет, на хихикающих над ним школьников, на ублюдка, бессердечно отобравшего своими клешнями у него бесплатную выпивку, на Ким Минсока, чья задница совершенно противозаконна, раз ради нее он вообще способен на такие подвиги, как ковыряться до позднего вечера в дерьме, чтобы ебаные деморфотеки росли на расстоянии ни больше, ни меньше, чем пять сантиметров друг от друга.