Revolt against the flowers

Согласиться встречаться – это одно, а мириться с любвеобильной, требовательной к постоянному вниманию натурой Лухана – совершенно другое. Он подобно ребенку обижается на любую провалившуюся возможность – будь то из-за дождя, мигрени или банальных дел – встретиться или задержаться наедине в каморке клуба дольше положенного. Минсоку льстят постоянные попытки Лухана оказаться ближе: за столиком в их кабинете, ближе во время прогулок, ближе в кино, из-за чего следить за происходящем на экране совсем не получается. И нет, конечно, Минсок не против, просто… Постоянно об этом думать и внезапно получить все и сразу как-то странно. По утрам Минсок сам, как делал это часто с Сехуном, может поправить воротник белой рубашки и узел наспех затянутого галстука. У них в распоряжении целый пустующий коридор первого этажа – все предпочитают расползаться по кабинетам и досыпать на парте жалкие секунды до первого звонка. Это интимнее слюнявых поцелуев, потому что Лухан покорно выпрямляет вечно сутулую спину – чтобы удобнее – и наблюдает за каждым неловким движением Минсока сверху-вниз, а потом кладет свои ладони на поясницу и притягивает поближе так, что галстук совсем вываливается из пальцев. - Доброе утро? – голос у Лухана в такие моменты еще немного тихий, Минсок бы назвал его ленивым. Кому вообще хочется шевелиться по утрам? Самого Минсока ранняя суета не заботит, куда больше волнует одно хитрое лицо и стремительно приближающиеся губы. Складки на рубашке распрямляются под руками, Минсок закрывает глаза и ждет, когда же Лухан его наконец поцелует – остается совсем чуть-чуть, – но кому-то вдруг срочно нужно пройтись мимо и дать звонок. В клубе Минсок сосредотачивается на большом отчете для преподавателя и не глядя тянется к чашке чая справа, но вместо нее натыкается на теплую ладонь Лухана, со скучающим видом подпирающего щеку кулаком. Погода с самого утра портит планы – это значит, что даже клумбы не нуждаются в их заботе. Делать нечего, домой идти под дождем не вариант – настаивает Исин и разламывает шоколадку на маленькие кусочки. Красноречивый взгляд Лухана заставляет Минсока улыбнуться и все-таки одернуть руку, хоть и с приличной задержкой. Лишь для того, чтоб чуть позже ощутить пробное прикосновение к колену. - Ребят, - голос Исина ну совсем не вовремя вклинивается в их маленькую голубую идиллию. – А как вы думаете, дождь – это слезы ангелов или их м… - Никак не думаем, - раздраженно прерывает Лухан, но ладони с коленки Минсока не убирает, придвигается так, чтобы Исин, уткнувшийся носом в окно, уж точно ничего не заметил. Минсоку ну совсем не работается, что так же удивительно, как игривое настроение Лухана в этот ленивый день. - Радуга будет? – продолжает жужжать на фоне Исин, а Минсок покусывает нижнюю губу и ждет момента, когда Лухан наиграется с его коленкой и перестанет гладить ее так смущающе, выглядя при этом невинным ребенком с чистыми большими глазами и прижатым к груди плюшевым кроликом. Мое внимание и так все тебе уделено, хочется сказать Минсоку, но он отворачивается и берется за карандаш, будто никакой подозрительной активности под столом не происходит вовсе. Что, несомненно, раздражает изголодавшегося по прикосновениям Лухана до состояния «Халк крушить, Халк ломать» с одной мелкой поправочкой – Халк хотеть еще и Минсока себе целиком и полностью. Подсознательная симпатия принимает явные такие черты идиотской влюбленности – вот-вот уже, только руку протяни и возьми, – а у них до сих пор не получается перейти грань я-тебя-чмокну-потому-что-мы-встречаемся из-за школы, из-за клуба с Сехуном и Исином, из-за недостатка времени в сутках, из-за расположения звезд на небе и вообще. Не получается. И кажется, что проходит целая вечность, на деле – меньше, чем пара дней с того момента, когда они остаются наедине, да только шанс зажать Минсока между стеной и собственным телом ничтожно мал, поэтому Лухан может только злостно смотреть на подвядающую розу, листики которой просто вот обязательно нужно протереть воняющим раствором. Он смотрит на Минсока и как он аккуратно подхватывает каждый листик, заботливо проводит по нему тряпочкой и, увлекшись, даже не замечает на себе пристального взгляда Лухана. - Ничего-ничего, крошка, - бормочет Минсок, заботливо отпускает ветку, чтобы переключиться на следующую, - скоро ты поправишься, будешь снова красивой и тебя вернут в главный холл, слышишь? Слышу, блять, как ты называешь какие-то умирающие прутья крошкой, вместо того, чтобы провести время со мной, вертится на языке у Лухана, но он сжимает зубы и молчит. Не то чтобы он был глупой ревнивой бабой, не то чтобы славился какими-то шаткими нервами или истериками, но Ким Минсок, неизменно ставящий его на второе место после цветочков, бесит. Бесит, что сейчас они могли бы целоваться в кабинете, пока Сехун и Исин обрабатывают цветы в приемной директора, бесит то, что Минсок никогда не прикасается так к нему – Лухану – и дарит всю свою любовь и заботу этим цветам. Это все заходит так далеко, что Лухану становится плевать на баллы, которые ему поставит Минсок в итоге, имеют значение лишь вот эти заботливые пальчики и сосредоточенный взгляд. Лухан фыркает, готовый поверить, что Минсок бы целовал каждый лепесток, если бы это могло их излечить. - Ты все? – Минсок вопросительно смотрит на замершего Лухана и прикусывает губу. - Все. - Тогда… давай возвращаться в клуб? Минсок всегда ждет, может и не показывает этого, но ждет, что Лухан снова сделает первый шаг – ведь чувствовать это возникающее между ними напряжение и непреодолимую тягу так приятно – и оказывается прав, потому что стоит встать с колен, как Лухан уже прижимает его к стене, оглядывается, чтобы убедиться, что в поле зрения никого нет, и целует. Готовность Минсока отвечать на все эти мокрые, грязные и взрослые поцелуи раззадоривает только сильнее и уже невозможно просто наслаждаться примитивным трением языков друг об друга, легкими укусами или даже горячим дыханием, потому что – какого хрена Минсок такой податливый, близкий и далекий со своим сраным хобби? Последней каплей для Лухана становится следующее утро, когда они по-обычному тратят его друг на друга, на легкие поцелуи и зажимки последние минуты перед звонком. И тут вдруг Минсок достает из кармана какую-то бабскую херню и вкладывает ее Лухану в ладонь. - Я купил, потому что мы, вроде как, встречаемся… и подумал, что будет здорово подарить тебе что-то напоминающее обо мне? В ладони Лухана брелок-висюлька-бабская-хуйнюшка в виде синего цветка только бесит – сраные цветы теперь даже тут, а это «вроде как» прозвучало вообще неуверенно. Минсок жмется пару минут, тянется, чтобы легко чмокнуть Лухана в губы, и уносится к своему классу, а Лухан понимает, что его внутреннему Халку этого невыносимо мало. На перемене пересечься с Минсоком получается лишь раз в столовой, и одного легкого касания по чужой руке нихера не достаточно, чтобы потушить разгорающийся внутри пожар. Он ждет окончания уроков, как ничего никогда не ждал, и несется в клуб, чтобы вытащить наконец Минсока из чертовой школы в кафе, кино, в парк, к черту на куличики, куда угодно, только чтобы вдвоем, чтобы касаться, чмокать, прижимать его к себе и – обязательно! – никаких разговоров о цветах. Когда он практически врывается в кабинет, там с Минсоком уже заседает Исин, и Лухан делает глубокий вдох, прежде чем улыбнуться: - Минсок, не хочешь сходить прогуляться, пока снова не хлынули дожди? – Лухан предельно вежлив и светится так, что даже Исин смотрит на него с подозрением. - У меня тут отчет, надо бы дописать… - в голосе Минсока сожалений ноль целых ноль десятых, Лухан сглатывает, медленно поворачивается к Исину и улыбается теперь ему. - Исин, а ты не хочешь сходить куда-нибудь в магазин? Или домой пойти, как тебе идейка? – и уже не важно, где прикасаться к Минсоку: тут или за чертой школы, главное, чтобы наедине, иначе Лухан разнесет тут все к чертовой матери и писать отчеты будет уже не о чем. И некому. - Да нет, мне… - Исин спотыкается на слове, смотрит в глаза Лухана, чует неладное вставшими дыбом волосами и кивает. – Клево, ведь дома мухи не кормлены. Пойду, пожалуй. Минсок осознает, что грядет нечто страшное, подрывается со стула, но не успевает ничего сделать, как его усаживают прямо на стол и все возмущения затыкают поцелуем. Лухану приходится взять все в свои руки в буквальном смысле: он кладет ладони Минсока себе на плечи, призывая обнять, дергает шлевки на брюках и вгрызается в губы так, что они имеют все шансы распухнуть до размеров вселенной. - Больно, - хнычет Минсок и ведет головой назад, но Лухан упрямо возвращает его к себе и целует уже более сдержано – все-таки это Минсок, а разочаровывать его в первый раз не очень-то хочется. Лухан уверен насчет «первого раза» – достаточно раз взглянуть на Минсока, чтобы понять, у этой ромашки никого не было. Не было слишком быстро кончающихся презервативов, не было ритмичных движений туда-сюда до боли в быстро затекающих мышцах и пошлых, но банальных «быстрее», «сильнее» и «да, вот так». Но что они могут сделать здесь, в стенах школы? Лухан тратит долю секунды на то, чтоб рассмотреть удивленное и покрасневшее лицо Минсока и определиться со своими дальнейшими действиями касательно этой милой попки, елозящей по краю стола. - Я сделаю тебе приятно, если будешь хорошим мальчиком, - у Лухана стремительно едет крыша, но у Минсока, видимо, тоже – он совсем не против после этих голодных поцелуев. Бесконечные заигрывания и фантазии растравляли не только любопытство, но и дикое, примитивное желание в паху, противиться которому невозможно ни физически, ни морально. Минсок путается пальцами в прядях на затылке Лухана и, заманивая скольжением языка между губ, требует еще один чувственный поцелуй, во время которого обязательно дернет Лухана за волосы и прогнет спину, чтобы его рубашку бесцеремонно выдернули из-под пояса брюк. И нет, Минсоку не совестно, что они занимаются этим прямо в школе и на виду у стеллажей с книгами, на виду у маленьких цветочков, только-только высаженных в разноцветные горшочки. Лухан тяжело вздыхает ему в губы и Минсок готов дать свое согласие – которое, в общем-то, у него и не спрашивают, поглаживая бедра по штанам и подбираясь все выше – на все, что только взбредет в пустую и глупую голову Лухана, знающего толк в поцелуях. Минсок надеется, что его знания ограничиваются не только долгими поцелуями, как бы эгоистично это не звучало – свое «впервые» хочется сделать сносным, а не «ну… было… ок». А Лухан не может определиться, что и как еще поцеловать, поэтому уверенно расстегивает брюки Минсока, даже не удивляясь цветастому – мать его, цветастому! – нижнему белью. Минсок сжимает пальцами плечи и дергает бедрами, мол, хватит смотреть, и так ситуация неловкая, еще ты тут издеваешься. Лухан облизывает вечно пересыхающие губы и прищипывает ими кожу на нежной шее – аккуратно, чтобы не оставить никаких следов, а то точно влетит и больше никогда ничего не светит – в отвлекающей манере, пока пальцами задирает рубашку вверх и гладит напрягшийся живот. Он теплый и вызывает неконтролируемый прилив умиления, Лухан бы опустился на колени перед столом и уткнулся в него взмокшим лбом, но… Минсок смотрит на него, как на свой последний шанс – и одновременно я-сожру-тебя-только-остановись – а этого достаточно для того, чтоб схватиться за тугую резинку и вместе с брюками приспустить ниже. Совсем чуть-чуть, а то вдруг Минсок засмущается и оттолкнет? Лухан не способен контролировать свой любознательный взгляд, поэтому воодушевляется сильнее, как только замечает внизу кое-что красненькое и нежное, скромно выглядывающее в складках спущенного белья. Минсок начинает дышать громче и вдавливать ногти в плечи через рубашку ощутимее – пиджак полетел на пол давно, а то невыносимо жарко, – как только Лухан берет в облизанную ладонь его член, чуть сжимая и поглаживая отзывчивую теплую кожу. Ему хватает одного взгляда на Минсока, который даже прикрывает глаза, и не важно, от стыда ли – чтобы не смотреть на то, как по собственному члену скользит ладонь Лухана – или от неожиданных ощущений. Для Минсока чужие прикосновения в новинку и кажутся совсем иными, нежели чем дрочка в кровати или душе собственной рукой, а когда сознание услужливо рисует перед собой Лухана, который, скорее всего, смотрит прямо на его лицо, возбуждение разгорается внизу быстрее и сильнее. То, как член Минсока с каждым примитивным движением вверх-вниз все больше наливается кровью, заставляет Лухана закусить губу в бессилии: ему невыносимо хочется разложить Минсока прямо здесь, на чертовом столе, показать, что это ерунда по сравнению с тем, как может быть хорошо, если сдвинуть штаны еще ниже обоим сразу и воспользоваться смазкой; хочется выебать из него всю спесь и мысли о дебильных цветочках, чтобы Минсок грезил о нем также часто, как и сам Лухан думает о Минсоке. Минсок сжимает пальцами его плечи еще сильнее и издает не то стон, не то скулеж, когда Лухан проходится по головке большим пальцем, слегка надавливая на самый кончик, и снова ведет ладонью вниз. - Так приятно, принцесса? – Лухан выдыхает это у самого лица Минсока, опаляя горячим дыханием красную кожу и, не дожидаясь ответа, целует, проталкивая язык между сомкнутых губ. Поцелуем это назвать сложно, потому что Минсок почти не способен себя контролировать из-за неожиданно сильных ощущений. Получается разве что тихо постанывать в это пошлое трение языками, позволяя Лухану наслаждаться сдавленными звуками, и елозить по столу в попытках поймать столь близкое удовольствие. Лухан чувствует, что уже почти все - еще немного, ну - когда Минсок отпускает его плечи и упирается ладонями в грудь, едва ли не отталкивая, словно кончить от дрочки – это что-то постыдное. - Лух… ан... стой, - Минсок все же открывает глаза, смотрит вниз и тянется ладонью к запястью Лухана, чтобы как-то остановить эту пытку-скорее-удовольствие. Но Лухан только неодобрительно мотает головой, свободной рукой отталкивая ладонь Минсока, и начинает дрочить сильнее, так, что пальцы на ногах Минсока поджимаются, он снова закрывает глаза и тяжело дышит, уже не в силах терпеть. Мисноку стыдно только первые несколько мгновений, пока Лухан чмокает его в уголок губ и дергает стоящую на столе пачку салфеток, чтобы после аккуратно обтереть руку, на которой остались капельки спермы. Это было горячо, Минсок не может отрицать. Лухан не позволяет ему запустить процесс размышлений над правильностью или неправильностью произошедшего и снова целует, стараясь вложить в этот поцелуй всю нежность, на которую только способен, а после заглядывает Минсоку в глаза нечитаемым взглядом и тянет его ладонь к своей ширинке. - Поможешь мне? – его голос слегка хрипит, и Минсок бездумно кивает, сжимая пальцы на члене через грубую ткань школьных брюк. Он еще никого никогда так не трогал, оттого весь процесс обещает быть не менее волнительным и впечатляющим. Лухан готов трубить о победе, о новой ступени их недоотношений, которые наконец-то перешли рубеж с «вроде как» на «точно», но ручка двери клуба с характерным скрипом поворачивается, Минсок резко убирает ладонь от штанов Лухана и вскакивает со стола, испуганно смотря на вошедшего в кабинет Сехуна. - Оу, вы тут?.. – где-то в груди Сехуна неприятно давит, не от ревности, от обиды скорее, потому что не понять по взъерошенному виду Минсока, чем они тут занимались, невозможно. И ради чего он как идиот обхаживал Минсока столько времени? Чтобы какой-то Лухан с пропитыми и прокуренными мозгами за такой короткий срок уже забрался к Минсоку в трусы, да, наверняка. – Чем занимаетесь? И он совсем не намерен давать им карт-бланш на безобразие прямо посреди бела дня, пусть валят к себе домой и там трахаются, чтобы Сехун не видел и не слышал. Лухан молчит и смотрит на Минсока выжидающе, до последнего веря, что он отправит Сехуна к черту – тогда они закроют за его спиной дверь на замок и продолжат, – но Минсок теряется и берется за документы, которые чудным образом не слетели на пол. - Да ерундой всякой страдаем… ничего необычного в общем-то. Ничего необычного? Ерундой? Лухан даже не знает, кого ему сейчас хочется ударить больше: Сехуна, пришедшего так не вовремя, или Минсока, который уже вовсю читает свои идиотские тупые отчеты, будто ничего действительно не произошло. Лухан с раздражением хватает сумку, которую сбросил на пол, когда усаживал Минсока на стол, и пулей вылетает из кабинета под удивленный и даже немного пристыженный взгляд Минсока, со всей дури хлопая дверью.