Ла Синта Роха

       Для дела они выбрали классический сценарий – обворожительная красотка и солидный спутник, в тени её сияния проворачивающий дела. Вот только роли безбожно перемешали.        Артур с суровой небрежностью перебирал карты. Солидный спутник в дорогом костюме сегодня он.        Его роль охране кажется простой и понятной, как и их собственная – наблюдайте, мальчики, смотрите во все глаза, как бдительные цепные псы, оберегая то, что принадлежит вашему хозяину. Это ваша роль по сценарию – следить. Но не за тем, за кем следует.        Карьедо сияет самой яркой и очаровательной улыбкой, на какую способен – роль «обворожительной красотки» ему совершенно не претит. Более того, Антонио более чем уверен, что удара от него никто не ждёт, а значит, даже оставаясь, казалось бы, в центре внимания, он может сделать то, что от него требуется. И – не ошибается.        Этот проклятый испанец, черт бы побрал его ангельски милую улыбку и дьявольски соблазнительное тело, ни в чем не ошибся. А вот Артур – да. Не стоило заключать с ним пари. И пусть цена поражения – всего лишь бутылка хереса, признавать свой проигрыш ужасно не хочется. Даже тогда, когда в случае проигрыша они оба в лучшем случае шли бы сейчас под конвоем в тюремную камеру, а в худшем – на дно, закатанные ногами в бетон.        Возможно, именно поэтому он и смотрит мрачнее тучи, когда они едут в отель, где забронировали два номера до завтрашнего полудня.        Карьедо, как ни странно, не улыбается: едва они удаляются на безопасное расстояние от особняка, беззаботная улыбка срывается с его лица, словно маска с развязанными тесемками, уступая место той самой внимательной сосредоточенности, так гипнотически действовавшей на Артура в придорожном кафе. Артур озадаченно хмурится, лишь на мгновение оторвав взгляд от дороги (он за рулем), чтобы взглянуть на испанца.        Странное дело. Выглядит все это так, будто Антонио устал от собственных улыбок и хочет только одного – покоя.        - Завтр-р-ра… - начинает было Карьедо, безбожно напирая на двойное r в слове, и Артур раздраженно перебивает его.        - Не можешь говорить нормально по-английски – говори уже по-испански! – шипит он, входя в поворот, пожалуй, на слишком большой скорости.        Машина ощутимо виляет, едва избежав наезда на встречную полосу, а водитель встречной машины, в которую Артур едва не влетел, возмущенно сигналит.        - ¡Puta mierda! ¡Coma mierda, hijo de puta!* – сочно матерится по-испански Артур, сигналя в ответ, а Карьедо с усмешкой качает головой.        - Ты не слишком-то изобретателен, - замечает он, насмешливо щурясь.        На своём родном языке Антонио говорит едва ли не в два раза быстрее, чем на английском, и Артур даже не знает, когда ему тяжелее его понимать – когда он коверкает благозвучную английскую речь, или когда трещит, словно диктор в прогнозе погоды по радио. В любом случае, он пытался понять, что Карьедо сказал, слишком долго, и сейчас момент для ответа упущен. Артур готов поклясться, что проклятого испанца это жутко веселит. Как и то, что в испанском проблемы с r теперь уже у Артура.        - Так что ты хотел сказать? – вдруг вспоминает Кёрклэнд. – Насчет завтра?        - Я уже забыл, ты меня сбил с мысли своей бездарной руганью, - отмахивается Антонио, отворачиваясь.        - Куда уж мне, джентльмену, до тебя, испанский разбойник, - язвит в ответ Артур, и его не оставляет чувство, что Карьедо не решился сказать что-то очень важное. Но момент – ублюдочная неуловимая птица – снова упущен, и им обоим остается только смириться.        Оставшуюся дорогу до отеля они молчат. Она, в общем-то, короткая, эта дорога – уже через пять минут машина тормозит на стоянке позади отеля, а еще через две они оказываются на нужном этаже.        - Зайдешь за хересом? – спрашивает Артур, схватившись за ручку двери в свой номер, да так и стоя, опустив ее.        - О, так ты заранее признал себя проигравшим в нашем пари, и купил бутылочку? – коварно улыбается Карьедо, стоя напротив. Двери их номеров, замечает Артур, тоже напротив друг друга.        - Еще чего, - фыркает он между тем в ответ. – Я покупал херес для себя.        - В любом случае, я рад, что херес у тебя есть, - неожиданно легко сдает позиции Карьедо и, пообещав зайти через десять минут, скрывается за дверью своего номера.        Артур тоже зашел в свой номер и запер дверь.        Десять минут? Более, чем достаточно, чтобы ограбить банк… сказал бы какой-нибудь недалекий идиот. Он-то знает, что действо, занимающее всего лишь несколько минут, готовится неделями.        Артур с ленцой потянулся, не утруждая себя включением света, выудил из мини-холодильника бутылку хереса и поставил ее на стол, поверх педантично положенной в центр салфетки. Бокалов для хереса в виде тюльпана нет, как нет и обычных для вина – но сойдут и стандартные стеклянные стаканы, имеющиеся в номере – вкус вина не изменится, а на эстетические чувства Антонио Артуру, как, в общем-то, и на свои, в данный момент плевать.        Подходящей закуски к хересу тоже нет, да она и не нужна – этот вид хереса рекомендуется подавать под сигары. Они у Артура, к счастью, есть – специально оговорил это, когда снимал номер. Просто потому, что давно не курил сигары, а не потому, что запланировал купить именно этот редкий вид хереса Palo Cortado, который нужно охлаждать до 16° и пить без закуски, заменяя еду хорошей сигарой.        И уж тем более он не планировал приглашать Карьедо, которому он без сомнения не дал бы проиграть пари – просто потому, что в тюрьму или в могилу Артуру не хочется, а не потому, что хотелось увидеть искорки удовольствия в зелёных глазах испанца, в которых Кёрклэнд куда чаще видел не удовольствие, а безумные огоньки гениальности.        В тишине номера раздалось два щелчка: первый, быстрый и чуть звенящий металлом – Артур обрезал сигарету; второй, сухой и чуть шипящий – Артур прикурил сигару от длинной спички и, раскурив ее, все еще в темноте, разбавляемой блеклыми с высоты их этажа огнями города и красноватым тлением кончика сигары на вдохах, медленно двинулся к балкону, на ходу набирая по памяти нужный номер.        Гудки тянулись так долго, что Артур успел встать возле открытой балконной двери и, привалившись к ней бедром, сделать несколько размеренных затяжек.        - Да, - сказал он, когда гудки оборвались, и на другом конце связи раздалось заинтересованное: «Она у вас?» - Ла Синта Роха у нас.        «Нельзя было просто сказать «Красная лента»?» - не сдержался его собеседник.        Явно не дружит с испанским, отметил Артур про себя.        «К чёрту! – решительно заявил меж тем говоривший с ним человек. – Лента у вас, хорошо. Ты весьма крут, приятель, и заслужил свой гонорар».        Артур ощутил настоятельную эмоциональную потребность пустить этому человеку пулю в лоб: слово «dude» он ненавидел всеми фибрами души. Но, как это всегда и бывало, разум снова холодно оттиснул эмоции на дальний план, и он деловито поинтересовался:        - А Карьедо?        Ответ не поразил его оригинальностью. Как, впрочем, и банальностью. Классика, грёбанная классика. Ведь все любят классику.        - До связи, - равнодушно ответил он, сбросил звонок и медленно затянулся снова, стирая в журнале звонков этот, самый последний.        В номере раздался третий за этот вечер щелчок – на этот раз осторожный и тихий щелчок замка.        - Тебе не приходило в голову, что можно просто постучать в дверь, и я открою? – изогнул бровь Артур, глядя на проскользнувшего в номер Карьедо.        - Рефлекс, - невинно улыбнулся тот, прижимаясь спиной к двери и заставляя ее тем самым снова захлопнуться. – Не люблю закрытые двери.        - Тебе повезло, что у меня нет рефлекса стрелять в того, кто взламывает замок моей двери, - криво усмехнулся Кёрклэнд, приближаясь к все еще подпирающему собой дверь испанцу.        Антонио снова ему улыбнулся, и у Артура сорвало дыхание. Слишком долго его разум отодвигал эмоции и чувства на задний план – там уже образовалась высоченная плотина, закрывшая собой горизонт. Слишком хорош испанский дьявол, успевший переодеться из великолепного костюма в не менее прекрасную комбинацию из белых (а может, и цвета слоновой кости – кто разберет в темноте) брюк, ладно облегающих длинные красивые ноги и не менее роскошные бедра, и чёрной рубашки с более глубоким, чем у официальной, вырезом – таким, что на виду пьяняще беззащитная шея.        - Знаешь, - усмехнулся Артур, втискивая Карьедо в дверь, - ты слишком бледный для испанца, Карьедо.        - А ты недостаточно рыжий для англичанина, - выдохнул усмешкой в губы Артура Антонио, - Кёрклэнд.        Больше ничего разумного за этот вечер не произошло – тот простой выдох, полный азартного яда, стал последним ударом по гигантской плотине Артура. Плотине, которую прорвало.        Чувства крупным, рокочущим потоком хлынули вперёд, снося собой все великолепие элегантных построений разума и всю грязь, скопившуюся на душе, оставляя после себя блаженную пустоту без мыслей, без ограничений. А сам Артур между тем с напором сносил препятствия на пути к манящему всем своим видом Карьедо – с силой расцепить скрещенные на груди руки испанца, обхватить за пояс, притягивая к себе и тут же, дезориентируя жадным поцелуем, притиснув к себе посильнее, развернуть на сто восемьдесят градусов, поймать вскинутые в последней, чисто формальной попытке сдать назад, руки и, коснувшись не скрытого черной кожей перчатки запястья губами, снова нахлынуть, словно цунами, заставляя пятится назад.        Карьедо пятится назад с таким изяществом и…страстью?.. словно их жаркая возня – это и не возня вовсе, а танец, самый пылкий и жгучий танец, какой только мог появиться в испанской среде. Кровь стучит в висках, на сердце так упоительно жгуче, а в их направленных друг другу в глаза взглядах столько острого азарта, страсти и нежелания сдаваться, что сносит крышу. Танго, танго, танго – то самое, полное смертельного напряжения, не наигранного, как в современном танго, а самого настоящего, как в том оригинальном, что танцевали первоначально только мужчины.        Артур словно слышит страстную мелодию, где скрипка, оттеняемая барабаном и легким призвуком клавишных и гитары, то с томной задумчивостью протягивает моменты танца, то со скандальной энергией взлетает ввысь и рассыпается быстрыми и резкими всполохами, горя, словно раскаленные угли, под ногами у танцоров. А Антонио… У Антонио, судя по уже не искрам, а прямо-таки всепоглощающему пламени безумия в дьявольских зелёных глазах, музыка для танго играет в голове уже на полную катушку.        Шаг, шаг, сцепленные пальцы на чужом запястье, поворот, шаг, шаг, взгляды – глаза в глаза, и чужая поясница под рукой кажется обжигающе горячей, а просторный номер – раздражающе маленьким для их пламенного танца, который они исполняют, пока под ноги Карьедо вдруг не подворачивается кровать.        В танго двух мужчин никто не может сдаться и уступить. Этот танец изображает борьбу до победного конца – до смерти одного из соперников. И Артур почти слышит мрачное и пугающее пение католического хора над покойником, когда Антонио, потеряв равновесие, падает на широкую кровать, оказываясь под навалившимся сверху Кёрклэндом.        Впрочем, Карьедо тут же переходит в новое наступление: легко приподнимается, пользуясь тем, что Артур все еще крепко держит его в объятиях, и целует так пылко, словно от количества энергии, которую он вложит в поцелуй, зависит его жизнь, а может, и жизнь целой галактики. И Артур окончательно перестает анализировать происходящее.        Антонио весь горит. Артур вытряхивает его из одежды, только благодаря поцелуям и противостоянию взглядов находя в себе силы не разорвать все эти грёбанные шмотки к чертям. Полностью раздеться они так и не удосуживаются, поглощенные друг другом. О хересе давно забыто, сигара медленно тлеет в чистой пепельнице, а они… О, Артур хотел бы знать, как они оба не сходят с ума от происходящего.        Антонио отдается ему с такой страстью и энтузиазмом, что Артур не берётся сказать, кто кого здесь на самом деле имеет.        В номере, несмотря на распахнутую дверь балкона и промозглый по-ночному ветер с улицы, жарко, очень жарко. А ещё воздух такой густой, что кажется, будто он приглушает низкие и редкие, но более мелодичные, чем все песни, что Артуру доводилось слышать в своей жизни, стоны Карьедо.        И Артур слушает эти стоны, иногда даже им вторит, и отдает все своё внимание испанцу, вцепившемуся в него, словно кошка в добычу. И к дьяволу летят все и всё – и Синта Роха, и Альфред Как-его-там-чёрт-возьми, и тот факт, что они с Карьедо скорее соперники, чем союзники.        И только потом, когда, обессиленный, он наваливается всем своим весом на слабо подрагивающего Карьедо и находит в себе крупицы сил, чтобы стиснуть того в крепких объятиях, из которых тот точно не выскользнет, Артур кое о чём вспоминает.        - Только попробуй от меня уйти, - шепчет он на ухо выглядящему просто неприлично довольным и умиротворенным Антонио, - я тебя найду где угодно и просто убью.        Антонио так и подмывает уточнить: «Просто убьёшь? Изобретательность не проявишь?», но он лишь улыбается. Улыбается как-то задумчиво и – кажется это из-за темноты или правда? – печально.        - Не уйду, - не дрогнувшим голосом обещает он, расслабляясь в руках Артура и даже позволяя себе погрузиться в дрему.        Артур смотрит на него испытующе, а потом легко даже не целует, а просто касается его губ своими, отстраняется и все-таки сползает с испанца на кровать. Объятий, впрочем, так и не разрывает, так и погружаясь постепенно, с Карьедо в руках, в сон.        Часовая стрелка медленно подбирается к середине между единицей и двойкой. У них еще есть время.        Антонио осторожно открывает глаза и бросает на Артура долгий, задумчивый взгляд. Англичанин, похоже, тоже заснул. Только, в отличие от самого Антонио, по-настоящему.        Завтра они должны будут передать Альфреду шедевр, ради которого всё и затевалось. Ла Синта Роха, ожерелье из чистейших рубинов и белого жемчуга, вышедшее из-под рук одного из величайших мастеров Испании по заказу русского дворянина, полтора столетия украшавшее шейки дам из рода Брагинских, а после революции в России утерянное и вдруг всплывшее в частной коллекции семейства с претензией на аристократичность… Интересно, а Родерих Эдельштайн, так лелеющий своё аристократическое происхождение, в курсе, что кто-то из его прадедов это ожерелье, так дивно смотревшееся на шее его жены, совершенно не аристократично украл в конце Первой мировой из усадьбы, брошенной Брагинскими?..        Завтра… Завтра все разрешится.        Завтра? Нет, уже сегодня утром.        Но пока еще ночь. Ночь, когда они с Артуром еще могут принадлежать друг другу.