Vivat Emperor!

             

— Я полагаю, что есть некая сила, некое невидимое злонамеренное присутствие чего–то, что постоянно вокруг нас, каждый день. И оно определяет время смерти каждого из нас. Мы называем это нечто Дьяволом. Но лично я не стал бы применять религиозные термины. Я предпочитаю называть это «сама смерть».

— Значит, всех нас окружает смерть?

— Именно так. Каждый день, в любом месте, постоянно.

— Значит, каждую секунду мы все должны готовиться к возможной смерти?

— Именно это я и хочу сказать. Ибо в конце концов никому не избежать смерти. И, быть может, сегодня ваш черед умереть.

«Пункт Назначения», 2003

                    Звонок телефона! О, это было не просто банальное «дзынь-дзынь», нет! Это был целый оркестр возмущённых звуков, симфония пробуждения, исполненная на самых высоких, самых пронзительных нотах! Словно кто-то решил проверить акустику комнаты, взяв за основу его драгоценный сон. Телефон, этот маленький гаджет, решивший поиграть в дирижера, неумолимо трезвонил. Экзистенциальный кризис для спящего человека! Каждая нота этого телефонного концерта, казалось, танцевала джигу прямо на его лице, щекотала нос и упрямо твердила: «Просыпайся! Сказка окончена, пора в реальность… или хотя бы проверить, кто там звонит в выходной!».              — Нет, ну это просто издевательство какое-то! — проворчал Джон.        С утра в выходной Джону Риверсу не смел звонить никто. Вот вообще никто. Ни одна живая душа.        Все те, кому казалось, будто они его знали, полагали, что по утрам в выходные тот отсыпался, ибо свято верили, что такой, как он, всю ночь накануне просто обязан был развлекаться — ведь неженатым тридцатилетним парням, не обременённым детьми, положено развлекаться, когда выдаётся возможность. Даже смешно. Те же, кто на самом деле знал его — а таких, надо сказать, было немного, ведь чтобы пересчитать хватило бы и пальцев одной руки — были уверены, что тот опять всю ночь ухаживал за своей больной бабушкой. И те, и другие были неправы, конечно же, хотя осуждать их за это было глупо, тем более, если последние и были неправы, то лишь отчасти.        А телефон все надрывался, настойчиво пытаясь разбудить парня, что вчера так и не дошёл до кровати, уснув прямо за столом с распахнутым ноутбуком. И, честно говоря, сначала Риверсу вообще не хотелось отвечать на звонок. По его скромному мнению, никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером. Выждав пока телефон прозвонит пять раз, словно бы проверяя настойчивость будущего собеседника, Джон все же ответил на звонок.              — Здравствуйте! — вещал бодрый женский, явно подкованный в ораторском искусстве, голос. — Это стоматологическая клиника «Веста»! У вас есть уникальная возможность проверить…        Как и следовало ожидать. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. А ещё говорят, что утро понедельника обычно тяжёлое, но на поверку утро субботы не сильно от него отличалось. Джон даже дослушивать не стал — ему совершенно не сдались уникальные возможности что-то там проверить в стоматологической клинике: благо, хоть с зубами проблем не было.        Джон Риверс всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «всегда». Ведь даже в детстве не особо понимал, что такое «вера в Бога», но это совершенно не мешало ему каждое утро по воскресеньям ходить в церковь с матерью — иногда к ним присоединялся отец, однако подобное случалось настолько редко, что хватит пальцев одной руки, чтобы подсчитать все те «разы». Также, это не стало препятствием к тому, чтобы молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты мальчишка относился ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевал попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, ни появлялось. Вот так мальчик со всей этой своей острозаточенной приземленностью и вырос. К чему это?.. Точно. Джон в Бога не верил, но при этом считал, что вот для таких вот «рекламщиков» есть отдельный котёл где-то так в несуществующем аду.        Парень, протяжно и сладко зевнув, посмотрел на часы на экране мобильного — было двенадцать часов утра. Поздновато, обычно он просыпался раньше: видимо, удалось немного расслабиться из-за того, что бабушка находилась сейчас не дома, а в больнице… это само собой привело к тому, что свободного времени стало больше, как и тех крох спокойствия, которые обычно наскребались с трудом, ведь за бабушкой сейчас не нужно было присматривать круглосуточно, лишь привозить необходимое в приёмные часы. Поздновато — да. Но лично Джону, игравшему всю ночь в отомэ-игру «Corona Spinarum» со «слэш» направлением, собственное внезапное пробуждение от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, хотя о том, что убил на игру целую ночь, не жалел, ну, почти. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Джон с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        А ведь раньше все было как-то иначе…        Помнил, как в детстве мама прямо из форточки кричала, казалось бы, на всю вселенную: «Пора домой!». И Джон уже тогда знал, что это «пора домой» было почти кодовым словом, которое означало, что на кухне уже стоит тарелка с пресным пюре, куриными котлетами на пару и кисель с плёночкой сверху — от одного воспоминания об этом к горлу подкатывала тошнота! — а ещё банан на десерт… бананы особенно не нравились, до сих пор жалел, что за годы на них так и не выработалась стойкая аллергия! Все — исключительно нежирное, несолёное, диетическое, приготовленное точно по брошюре русского врача А.Червонского «Стол #5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».        Да, Джон Риверс страдал этими чертовыми заболеваниями и некоторыми другими, начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в нескольких толстенных карточках из детской больницы. Для сравнения: у бывшего одноклассника Джейка Смитсона такая карточка была лишь одна — тощая, как Роза из параллельного — и самая примечательная запись, которая в ней красовалась — «ОРЗ», случившееся лишь однажды в пятом классе.        Кто такой вообще Джон Риверс? Внешность самая обычная, хотя его и можно назвать симпатичным, даже смазливым. Самые обычные, не узкие и не пухлые, губы. Да, глаза большие, распахнутые, но цвет тусклый, светло-серый. Кожа светлая, бледная, как олицетворение болезненности. Нос чуть вздернут кверху. Нет, никакого нелепого поросячьего пятачка. Вздернут он был именно что слегка, словно в нелепой попытке по-своему подчеркнуть независимый характер и ослиное упрямство парня. Чёрного цвета, чуть завивающиеся, волосы были почти всегда распущены и своими кончиками доходили до плеч. Еще эти вечно холодные руки и ноги. Да, внешность не отталкивала, была приятной, но не более. Пожалуй, единственное, что выделялось, так это фигура. Стройная, хрупкая — почти девчачья, как дополнительное свидетельство болезненности. И все же… он был совершенно обычной, вот и все. Ему самому хватало. И ладно. Но не суть…        Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят восемь миллионов двести шестьдесят пять тысяч двести девять постоянных жителей, и по этому показателю страна занимает девятое место в мире по численности населения. Джон Риверс ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти миллионов двухсот шестидесяти пяти тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное?        С самого детства он не был из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках. Изгой? Или звезда класса? Скорее, первое, нежели второе: все из-за слабого здоровья.              Попыток вписаться в общество «нормальных людей» не оставил — хотя бы чтобы мать не сильно расстроилась и чтобы отец реже поднимал руку. Действительно, старался. Наверное, если сейчас встретить его воспитателей из детского сада или начальной школы, те обязательно его вспомнят, заверяя: «Джон всегда был очень послушным и скромным мальчиком! Золото, а не ребёнок!» — щеки у парня до сих пор болели, ведь в те годы его частенько за них с усилением щипали. Однако несмотря на это в школе не блистал, хотя та же математика давалась легко, но ему она нравилась не слишком сильно. Нет, он был отличником, но без побед в конкурсах и олимпиадах — имелись детки позаметнее. Спортивных достижений тоже за ним не числилось, что особенно расстраивало отца. По началу, правда, все было чуточку лучше в отношениях с отцом, ведь Джон профессионально занимался фехтованием и был в этом весьма талантлив, однако когда из-за ухудшегося состояния здоровья пришлось бросить, отношения с отцом окончательно испортились.        Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Джон поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Иной раз Джон надеялся, что у него все было не так, как запомнилось. А что? С пятого класса читал некоторые биографические книжки. И не мог избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Порою Джона почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Риверс запомнил все не так, как было на самом деле.        Были вещи, которые Джон помнил в точности. Например, он не любил ездить к бабушке и дедушке по отцу. Его там частенько называли ненормальным, а из игрушек была только бутылочная открывалка с железным котом из мультика «Том и Джерри» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ему вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Сантой Клаусом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Джон понимал, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что сын все понимал, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. С бабушкой и дедушкой по маминой линией ситуация была лучше. Дедушку Гейба Джон очень любил, тот был моряком и часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнил, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение понял лишь со временем. Джон четко помнил, что ему было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Джон не понимал, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Джон до дрожи в пальцах боялся сказать вслух, что хотел бы, чтобы остался дедушка Гейб, но… его никто не спрашивал.        С родителями все сложнее. Мама всегда была рядом с ним. Добрая и немного наивная домохозяйка. Сколько Джон себя помнил, она лила слёзы и всю жизнь проводила то рядом с сыном, то в очередях к кабинетам в больницах и штудировании методичек, то в уходе за своими родителями, то выводя отца из очередного запоя. Джон её очень любил — правда-правда. Но стало сложнее, когда для неё он перестал быть человеком, а стал набором диагнозов, с которыми можно вполне жить, однако для собственной матери, казалось, его сын был почти при смерти, о чем она с удовольствием и взахлёб рассказывала соседям, продавцам в магазинах и всем остальным, кого встречала, получая дозу сочувствия каждый раз. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Джон порою даже не знал, что в его собственной, так что не ему разбираться в чужих, верно? Отец… Джон помнил, как писал Санта Клаусу, когда ещё верил в него, чтобы отец чаще бывал дома, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтал, чтобы отец дома вообще не появлялся. Почти забавно даже. Джон не помнил, когда конкретно отец начал пить, но зато знал, что всегда был его разочарованием. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что учится недостаточно, что умный, что глупый, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Риверс подчас себя чувствовал дедушкой Гейбом. На одном разочаровании все не закончилось. Где-то после пятого класса оно дополнялось оскорблениями и тумаками. Да, осложнилось все в школе. И ведь он мог отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Джон знал по себе. Мать пыталась защитить его от отца, но вмешивалась почему-то всегда с опозданием, которого хватало, чтобы отец уже успел закончить, выпустив пар. Благо, отец так и не узнал, что, помимо прочего, его сын ещё и бисексуал — тогда точно случилось бы что-то плохое — но, честно признаться, после принятия собственной ориентации у Джона было не так уж много отношений, чтобы все всплыло.        Конечно, ещё оставалась робкая и глупая надежда, что все эти воспоминания выдуманные и ненастоящие. Верить во все получалось все сложнее, но Джон долгое время продолжал цепляться за это.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самого себя…        Честно? Джон почему-то верил, что с переездом и поступлением в институт все изменится, причём, само собой. Типа «новая жизнь» или что-то вроде.        В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит закончить школу и поступить в университет, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.         Действительность Джона не была серой. Да, все так. Его действительность была бесцветной и совершенно диетической — оставалось лишь давиться, отчаянно пытаясь проглотить.        Джон хотел поступить на факультет журналистики, чтобы когда-нибудь в будущем написать свою книгу — утопически. И он даже сказал об этом, а потом долго прятался от отца под кроватью, чихая от пыли, пока мужчина пытался поймать его за лодыжку, чтобы «выбить дурь» из головы. Итог? Джон поступил на бухгалтера, благодаря тому, что ректором вуза был армейский друг отца, забыв о журналистике так же, как и фехтовании когда-то.        Переезд был неожиданным, но желанным, по крайней мере, в начале, ведь Джон надеялся на новую жизнь. Но… Видимо, даже собственной матери надоела слабость и болезненность сына, особенно после того, как они с отцом усыновили маленького здорового мальчика из детского дома. Так Риверс и оказался сослан к бабушке, как нечто ненужное, хотя официальная причина и звучала иначе — родители все объясняли тем, что дом бабушки находился близко к университету, да и за самой бабушкой, что утратила возможность ходить и болела альцгеймером, была необходимость в круглосуточном уходе, а Джон уже как раз взрослый, ответственный… почему бы и нет?        Дни новой жизни Джона проходили крайне упорядоченно, почти по расписанию. Раннее пробуждение, душ, таблетки, потом следовало накормить бабушку, обтереть её, попутно сменив памперсы, помочь принять таблетки, обработать места, где возможны были пролежни, накормить, после диетически позавтракать и, дождавшись прихода самостоятельно нанятой нянечки, уйти в университет на занятия. Там, как правило, ничего особенного не случается. Потом возвращение домой, необходимые бабушке процедуры, кормёжка, снова смена подгузника, купание, таблетки, укладывание спать в подготовленную постели и только потом подготовка домашнего задания. Отбой в одиннадцать, хотя иногда Джон задерживался за чтением или просмотром чего-то. Единственными отдушинами стали: новеллы, отвлекающие от действительности, отомэ-игры. А так… именно такой была его обычная ничем непримечательная жизнь с глубоко проникнувшей в неё диетичностью.        Так что, не изменилось ровным счётом ничего. Ну, кроме разве что для матери Джон перестал существовать, жил с бабушкой, за которой и присматривал, выслушивая её оскорбления и прочее неприятное бормотание, рождённые болезнью. Сама учёба, к слову, шла средне: расчёты все так же давались легко, но Джону не нравилось и от того сосредоточиться не получалось. Но не бросил, а продолжал пытаться учиться. А все почему? Джон прекрасно был знаком со словом «долг» и его мать с отцом уже сотню раз повторили, что выучиться на бухгалтера будет правильно, ведь так он сможет помочь отцу с его бизнесом, который был едва жив из-за его алкоголизма. Риверс отчаянно старался не ощущать этой тяжести обязательств, принять свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Вот только с каждым днём получалось все труднее.        Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «потерянность». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Джон не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Джо?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Книги стали отдушиной — да. Особенно новеллы, манхвы, отомэ-игры. По крайней мере, именно с ними не чувствовалась окружающая зияющая пустота, точнее, не ощущалась со столь зудящей чёткостью.        В этом не было ничего удивительного, наверное. В конце концов, всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством, приключениями. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет чудовища, а в лесах нимфы и эльфы соседствуют со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу? Джон всегда любил истории, способные оторвать от реальности, от серой действительности, пропитанной пробками, вечным подсчетом времени и вкусом остывшего, отдающего неприятной горечью, кофе. Он действительно любил бесчисленные миры, созданные чужими руками и фантазией, сбегая туда всякий раз, когда была такая возможность — появлялась та не часто, ведь почти круглосуточный уход за бабушкой и учёба забирали практически все время. Лишь недавно, когда бабушку забрали в больницу на плановое обследование, стало чуточку легче.        Но последняя отомэ-игра…        Честно? Джон и раньше о ней слышал. Так вышло, что та, едва появившись, тут же ворвалась во всевозможные топы, и не говорил о ней только ленивый или немой. Что тут скажешь? Те, кто ее продвигали, постарались на славу. Ведь Риверс в самом начале был одним из первых заинтересовавшихся. Однако одной аннотации хватило, чтобы потерять интерес — как на его взгляд, ничего нового, интересного или хоть сколько-то заслуживающего внимания в этом «молодежном бестселлере» среди отомэ-игр не было. И не сказать, что его суждение было необъективно и поверхностно. Джон прошёл слишком много игр, как тех, что из категории «классика», так и более современных, что и позволяло ему судить и оценивать до крайности объективно — по крайней мере, он так считал. Так что, играть в этот «бестселлер» с довольно поэтичным названием «Corona Spinarum» в планах не было, даже не прикоснулся бы к нему. Но, как говорится, у мироздания были совсем другие планы. Хотя, конечно же, мироздание тут совершенно не причём — до того, кто был лишь одной из цифр в статистике, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто её частью, мирозданию не должно было быть никакого дела. Все из-за подруги по переписке — наверное, слово «подруга» не совсем подходящее, но они неплохо ладили, к тому же, Роза была одной из немногих людей, с которыми Джон поддерживал общение довольно-таки длительное время. Собственно, именно Роза упросила поиграть в «Corona Spinarum». По правде говоря, в последнее время и вовсе начало казаться, что Роза помешалась на этой игре и любовных интересах в ней. Больше радости у подруги вызывало лишь то, что автор планировал выпустить ещё игры и обновления, как всегда случается со всеми бестселлерами, из которых прибыль выкачивали до последнего. Джон же держался стойко, вот только, когда беспрестанные уговоры стали вызывать мигрень, все же сдался — от игр ведь ещё никто не умирал, верно? За две ночи, продираясь сквозь тесные печатные строки, удалось добраться лишь до середины, так и уснув за ноутбуком, жалея, что вообще начал играть. Но бросить все «на полпути» Риверс не мог. Почему? Вот такой принцип: начав читать что-то, всегда добирался до конца вне зависимости от того, плоха ли игра или нет, впрочем, этот принцип касался лишь его хобби, не более. К тому же, один персонаж ему всё же понравился, но и его бездарно слили.              Так… О чем же игра? О любви, конечно, но с явной попыткой посягнуть на что-то более серьёзное и глубокое — попытка, по мнению Джона, была неудачной. Ну-у-у… на самом деле, сама игра оказалась не настолько трагически ужасной, как казалось в самом начале. По сути, эта игра того самого типа, где магия является чем-то повседневным, нет компьютеров или телевизоров, которые бы нарушили атмосферу красивого и благородного псевдосредневековья, дворяне, рыцари, прекрасные дамы с веерами, сражения за власть и за любовь, и в центре всего этого находился главный герой, обладающий исключительными и неповторимыми силами, что помогали с изящной легкостью преодолевать все преграды, обрушившиеся на него, как из рога изобилия, и непревзойденной красотой, благодаря которой просто обязан обрести армию воздыхателей, преисполненных любовью к нему, однако сердце его будет отдано лишь одному из множества любовных интересов — а кому ещё должна достаться такая красота, если не прекрасному принцу?.. просто разработчики учитывали, что вкусы на принцев у всех разный.        Каталин Грисмер, хотя близкие зовут его «Лин» — главный герой. Ангелоподобный красавец с претензией на идеальность? Да, все так. Так вот… о Каталине. Каталин, едва появившись на свет, оказался оставлен своей матерью. Обёрнутого в белую ткань, его положили в плетённую корзину, которую затем спустили на воду — максимально неправдоподобно, поскольку все происходило в самое холодное время года, река уже затягивалась льдом… в общем, ни одна плетённая корзинка подобного путешествия не выдержала бы, но читатели все равно ели и не придирались, лишь облизывались и просили добавку. Только благодаря рыбакам, что выудили малыша из реки, тот не замёрз и не погиб в столь раннем возрасте. В детстве он бродил по улицам, голодая и нигде не встречая тепла и участия. То было безрадостное детство, как и полагается, если речь идёт о главных героях или героинях. Однажды женщина, прачка богатой семьи, увидела этого неприкаянного ребёнка, не имея своих детей, взяла Каталина на воспитание. Мать и сын влачили жалкое существование, мирясь с бесконечными унижениями со стороны господ, полагаясь на их милость ради выживания. Позже, по счастливому стечению обстоятельств, Каталина замечает местный священник, признавая в нем давно потерянного пятого сына Императора. А дальше все, как и принято в новеллах и играх с упором на романтическую линию.        И да… раз есть герой, что за «добро», то должен быть и злодей: в книге их несколько, но Джону приглянулся один — Себастьян Эвернуа-де-Левермонт. По началу, Риверс даже свято верил в то, что он будет один из «любовных интересов», но… не это оказалось не так. Первый раз он появляется, когда Каталина приводят в императорский дворец. Их отношения сразу не складываются, что позволяет предположить, что все может уйти в «любовь/ненависть», ведь светлый и добрый Каталин просто обязан был захотеть его спасти, вытащить из тьмы, но ничего такого не сложилось. Вздорный жестокий безумец-принц гибнет через две недели после прибытия Каталина во дворец. И… все.        Конечно, там было множество других персонажей более значимых и менее. И Джон уверен, что и дальше злодеев будет вдосталь, просто пока вышло доиграть лишь до середины где-то. Честно говоря, Риверс вообще не уверен, что хотел играть дальше. Поначалу некоторая оригинальность цепляла, мелькали даже мысли о том, что был слишком поспешен и строг в своей предварительной оценке игры, но в итоге ожидания не оправдались: действия многих героев оставались предсказуемыми, да тот же Себастьян, как персонаж, был плохо раскрыт, а после ещё и слит. И ведь были и другие персонажи, что имели достаточный потенциал, чтобы заинтересовать, но этот самый потенциал так и не был раскрыт. Именно поэтому на языке до сих пор горчило сожаление от прочитанного, даже обида.        …не выдержав, накинул на плечи полотенце, скрывая себя и застарелые шрамы, которые, оставленные его отцом, были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла его действительность.        Готов к выходу, к слову, Джон был уже минут через тридцать. Белая рубашка с длинными рукавами застегнута почти под горло. Черные классические брюки. Укороченный черный пиджак. Сумка почтальонка. Если бы одел что-то поудобнее и попроще, бабушка опять бы закатила скандал, что делать любила, а после скандала у неё бы обязательно прыгнуло давление и так далее.        Однако… выходить почему-то не спешил.              И ведь понимал, что надо. В конце концов, не на прогулку собрался, а принести необходимые для бабушки газеты, журналы, а ещё нужно было заглянуть к врачу, чтобы узнать о результатах анализов и о планах касательно дальнейшего лечения. Все это важно и давно является частью жизни Джона. Вот только… внутри что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Риверса.              Джон поправил в очередной раз рубашку, одернул пиджак, чтобы не топорщился на спине. Но все равно не спешил выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не выходить из дома.                    — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.               И…        Подхватив пакет со всем нужным направился к выходу, ведь время поджимало — можно было и на приёмные часы опоздать, что ни к чему хорошему точно не приведёт. А что до предчувствий… Джон в них никогда особо не верил, так что не стоило и начинать, верно?              

***

                    Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». Не зря же у жителей Илинга, пригорода на западе Лондона, где и проживал Джон, есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность, которая уже стала исторической достопримечательностью «Туманного Альбиона».              Джон любил историю, да и читать, изучать новое тоже, всё же в школьные годы был отличником, что изжить не так уж и просто. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самому Джону это нравилось.              Но сегодня с утра юноша был готов поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Лондоне, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.              А казалось бы… на календаре был конец лета, но погода не радовала напоследок теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лондон, подобно паутине, примерного с двадцатого числа. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот пальто, в которое Джон невольно запахнулся посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды. Он продолжал идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        Вопреки всяким до абсурдного дурацким ожиданиям, Джон спокойно добрался до метро — точнее, через две трамвайные остановки, пройденные пешком. С ним ничего не случилось: его не сбил автобус, не припечатало рекламным щитом, никакая отлетевшая железка не срезала ему голову — это если пробежаться по самым ярким моментам из того пресловутого фильма. До метро он добрался целый, невредимый, оказавшись в метро в самой гуще столпотворения, что неудивительно для такого часа. Впрочем, это уже привычное и никак не помешало парню ловко протиснуться между людьми и юркнуть в нужный вагон, забиваясь в самый угол — сразу становилось ясно, что ездил в час-пик далеко не впервые и знал: «как-все-работает» и «что-надо-сделать-чтобы-не-опоздать». В уши уже были предусмотрительно вставлены наушники, в которых играло «Afraid» Дэвида Боуи, благодарю установленному в смартфон приложению с функцией «радио».              

I wish I was smarter

I got so lost on the shore

I wish I was taller

Things really matter to me

      

But I put my face in tomorrow

I believe we're not alone

I believe in Beatles

I believe my little soul has grown

              Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая песню Дэвида Боуи, узнают в ней именно песню «Afraid» Дэвида Боуи? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Джон почему-то оказался исключением.        Песня «Afraid» была выпущена в тысяча девятьсот девяносто третьем году, как часть альбома Дэвида Боуи «Black Tie White Noise». Текст песни «Afraid» отражает борьбу и тревоги, которые можно испытать в своем жизненном путешествии. Боуи исследует страх перед неизвестным, страх перед переменами и страх потерять контроль. Он погрузился в уязвимость и хрупкость, которые лежат под поверхностью, казалось бы, уверенных в себе людей. И хоть она не так же известна, как те же легендарные: «Space Oddity», «The Man Who Sold the World», которую в своё время перепела группа «Nirvana», «Life on Mars?», «Ziggy Stardust», «Rebel Rebel», «Heroes», «Ashes to Ashes», «Under Pressure», вышедшая под эгидой не только Боуи, но и группы «Queen», «Let’s Dance», «Modern Love», но все равно довольно значима, пусть не все об этом подозревали. А вот Джону музыка нравилась, на творчестве Боуи и вовсе рос, из-за чего и знал столько подробностей о конкретно этой песне, не вошедшей в десятку «легендарных». И находил нечто забавное в том, что улавливал отголоски творчества Боуи в современной музыке, на которые, казалось, никто больше не обращал внимание.        А вагон все нёсся вперёд по рельсам.              

And I'm still so afraid

Yes, I'm still so afraid

Yeah, I'm still so afraid

On my own

On my own

      

What made my life so wonderful?

What made me feel so bad?

I used to wake up the ocean

I used to walk on clouds

              Рядом с Джоном стояла девушка, мало чем отличающаяся от многих других, притиснутая к его боку каким-то байкером. Байкером? Только если судить по впечатлению от его внешнего вида, явно навеянными старыми американскими фильмами. А так… жирный боров в кожаной куртке, под которым мотоцикл — при условии, что таковой у него есть — скорее уж, развалится, если тот не продаст его раньше за пару бургеров. Ещё густая и массивная борода. Куда же без бороды? Примечательное в ней было то, что там застряли кусочки какой-то еды — кажется, яичница. Словно этого было мало, от него несло потом — отвратительный запах прогорклого сала щекотал ноздри, буквально разъедая слизистую. И вроде Джон в обычное время не был особо придирчив, особенно к незнакомцам, которых, вероятнее всего, видел в первый и последний раз в жизни, но тут дело было даже не в этом. В чем же тогда? Просто он с трудом переносил настолько вопиющую неопрятность, нечистоплотность, особенно в сочетании с беспредельной наглостью.        Девушку особенно было жалко. Она, конечно, выставила между собой и тем мужиком сумку-портфель, в качестве преграды, но это мало помогало. Джон отчётливо видел, как та морщила нос, тщетно пытаясь сконцентрироваться на карточках в руках, на которых было написано что-то от руки, и при этом держать тот мизер дистанции, отвоёванный ее сумкой.              

If I put faith in medication

If I can smile a crooked smile

If I can talk on television

If I can walk an empty mile

      

And I won't feel afraid

No, I won't feel afraid

I won't be, be afraid anymore

      

Anymore

And then I just won't be afraid

Anymore

And then I just won't be afraid

              Голос Дэвида Боуи, звучавший в наушниках, смолк, уступая место другим легендарным представителям такого направления, как «глэм-рок», а именно группе «Kiss».        Не выдержав чужих страданий, Джон с едва уловимым вздохом аккуратно тронул девушку за плечо в попытке привлечь ее внимание. Но сколько бы осторожности и деликатности в свой жест он ни вложил, та все равно вздрогнула всем телом, едва не выронив карточки, от одного единственного прикосновения — каштановый хвостик на ее затылке смешно покачнулся.        Как только Джон перехватил ее взгляд, больше не делал попыток коснуться, лишь кивнул на своё место в углу и стал по-тихоньку сдвигаться, уступая ей его, становясь уже чуть более значительной преградой между ней и тем безымянным и весьма условным «байкером», чем какая-то сумочка. Конечно, комфорт угла, где была хотя бы иллюзия собственного пространства, был утерян, в спину теперь давил грузный локоть, а удушливый смрад чужого пота стал отчётливее и теперь буквально лип своими мельчайшими частичками к коже, но хотя бы девушка выглядела спокойнее и расслабленнее, насколько это было возможно в забитом до отказа вагоне. К слову, она даже одними губами беззвучно проговорила «спасибо» — вполне искупало те неудобства, с которыми столкнулся в итоге Джон.        А ещё с нового места он теперь мог разглядеть, что у неё в карточках — не то, что это было важно или Джон любил лезть в чужие дела, но… почему бы нет? И если верить написанному, то незнакомка готовилась к собеседованию, причём, видимо в какую-то солидную компанию, раз так нервничала. Важный день.        Девушка, к слову, со своими карточками вышла на несколько остановок раньше Джона и даже кивнула ему на прощание, одарив в дополнение робкой улыбкой.        Что тут скажешь? Возможно, если верить в концепцию параллельных вселенных, Джон из одной такой вполне мог бы выйти на несколько остановок раньше, познакомиться с девушкой, а после собеседования пригласил бы ее на чашку кофе, где спросил бы ее номер, и все бы со временем переросло бы в отношения, как в каких-нибудь романтических фильмах, где случайная встреча в метро имеет стопроцентную вероятность обратиться романтической историей, став чем-то серьёзным. Но Джон оставался в своей вселенной и собой — какое ему дело до того, что сделал бы альтернативный Джон? В реальной жизни случайные встречи так и остаются случайными. Вот и сейчас — девушка вышла на станции, и как только двери закрылись за ней, она исчезла из его памяти, будто просто приснилась ему несколькими мгновениями ранее где-то между песней Боуи и песней группы «Kiss» и навеки канула в небытие. Что ж… если подумать, это даже к лучшему.        Люди постепенно покидали в вагон, даже тот боров вышел, из-за чего безвоздушное столпотворение рассосалось: кто-то возвращался с работы, а кто-то, наоборот, отправлялся на неё, словно существовало дежурство, где одни заменяли других, имелись и те, кто ехал где-то погулять или отдохнуть, влюблённые парочки направлялись на свидание — ничего необычного, сегодняшний день оставался самым обыкновенным во многих из смыслов. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Джона. Наверное, от осознания этого в парне и крепло уже несколько лет ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если он в этой самой действительности находился, взаимодействовал с окружающими и все такое прочее: будто Джона затащили в кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ему особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет. И ведь Джон пытался избавиться от этого ощущения… новое хобби, многолюдные места и мероприятия, просто прогулки ничего не изменили, он продолжал сидеть в этом дурацком зале где-то на галёрке, а затянутый до бесконечности диетический фильм все шёл и шёл. Ничего не менялось. Новое хобби, если и затягивало, то ощущения собственной вовлечённости не появлялось. Прогулки? Так же. Многолюдные места и мероприятия? Там Джон чувствовал себя особенно плохо: не просто наблюдал со стороны, а сам будто бы распадался на атомы… странное, пробирающее до костей ощущение, а если привлекал внимание толпы, становилось гораздо хуже. Возможно, все из-за привычки быть в одиночестве. Ведь чем более одиноким становится человек, тем сложнее ему ориентироваться в социальных потоках — по крайней мере, так утверждалось в одной из книг. И Джон был с этим согласен: одиночество будто обволакивало его, как плесень или мех, разрастаясь вглубь и вширь. Вот и оставалось лишь сидеть на галёрке.        Поезд остановился на одной из станций. Молодой парень, явный турист, подошёл к тому, кто стоял прямо рядом с Джоном в наушниках, и начал выспрашивать, как проехать в какой-то там музей, где лучше выйти. Туристу пришлось спрашивать трижды, ведь его невольный «справочник» не сразу снял наушники, а когда снял, не с первого раза понял ломанную речь со слишком явным акцентом. С одной стороны… почти обидно, что не спросили у него, ведь Джон — который в глазах туриста словно даже и не существовал вовсе — был без наушников, возможно, понял бы вопрос с первого раз даже с учётом чужой ломанной речи с акцентом, но с другой стороны… было почти облегчением, что не подошли к нему, что не потревожили ворсинки одиночества на коже, заставляя звенеть напряжением от столкновения с человеком из действительности, которая всегда на расстоянии, всегда без прямого взаимодействия.        Поезд продолжил свой путь вместе с Джоном, что время от времени переступал с ноги на ногу, оставаясь на месте, раз через раз поглядывая на меняющееся табло с названиями станций.              

***

                    Улица встретила Джона промозглой сыростью — за время поездки туман не рассеялся, солнце так и не выглянуло.        Красный свет светофора должен был затормозить, дать небольшую передышку. Но Джон его проигнорировал, рванув прямо на дорогу, надеясь, что сможет быстро проскочить, а это позволит выиграть хоть немного времени — если повезёт, то даже не опоздает и попадёт-таки в приёмные часы.              Протяжный гудок. Пронзительный визг шин.              Джон вздрогнул и замер прямо на дороге. Нет, не так. Не замер. Он буквально оцепенел. Спина выпрямилась так, словно позвоночник залили цементом от основания и до самого конца — потребовалась секунда, чтобы тот внутри затвердел так, что Риверс и двинуться больше не мог.              За этот короткий миг странной невесомости и собственного бессилия, Джон успевает пожалеть, что выбрал именно это время, что не переждал непогоду, что позволил себе побежать на красный, что вообще уже который год жил в Илинге, что вся жизнь скрутилась вокруг бабушки, от которой в ответ на заботу и посвящённую ей жизнь слышал лишь оскорбления да упреки — сожалений было так много, что они забили глотку, лёгкие. Но есть ли смысл во всех этих сожалениях, если они разбиваются вдребезги из-за резкой боли, пронзившей колени от силы удара, а за ними и все тело, которое будто бы встряхнули до основания. Из-за оглушающего гудка машины и слепящего света фар? Казалось, только в них и был смысл в такой момент. Вот только сочащаяся своей отчаянной неотвратимостью действительность была ярче, острее.                    — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успела… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.               Кровь?..              Все обрывается резко. Сменяется чернотой, перешедшей сразу на смену вспышки слепящего света, которая лишает дыхания, засасывает с чудовищной силой в леденящий душу и тело водоворот…                    

__________________________________________

                    Илинг, хоть и маленький сам по себе, но был частью Лондона, считаясь пригородом, и напоминал собою живой организм или даже несколько организмов, сплетенных в единое гротескное тело. «Кровь» без устали циркулировала по сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.              Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же выходной, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».              Для одной из больниц в Илинге это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Парень на каталке, что пребывал без сознания, оказался лишь частью рутины, не более.                    — Сбили человека! Личность пострадавшего неизвестна! Он без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке того самого бессознательного пациента. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у него диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение, — продолжил он.                    — Обезболивающее вкололи? — принял пациента один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.                    — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали его сердце дважды. Справились, да. Но долго он не протянет.                    — Мы попытаемся его стабилизировать, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию, в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Смитсона.                    — А он возьмётся? Случай безнадёжный.                    — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны его внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг он в рубашке родился?               Но… надежды не оправдались.                    

Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание в 13:50 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы его безмолвный уход. Он так и остался неизвестным, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.

            

Наверное, так и положено для тех, кто был лишь одной из цифр из тех шестидесяти восьми миллионов, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики.