Flame

      Я смотрю на девушку перед собой, её лицо не выражает никаких эмоций и невозможно сказать, о чём она думает сейчас. Её глаза слегка прищурены, длинные тёмные волосы рассыпаны по плечам. Её тонкие губы кажутся слишком бледными, на нетронутой загаром коже виднеются крапинки-веснушки. Вот она плавным движением размазывает тональный крем на лбу и шее, пряча фиолетовые цветы синяков.       Эта девушка порою даже мне самой не знакома. Внутри неё — пустота. Она никогда не плачет и не смеётся. У неё нет друзей. Её друг — это страх. Она ловко скрывает за кремом следы своей реальности, в которой живёт. Она кажется слишком холодной и чужой. И она смотрит на меня прямо из зеркала.       На пороге стоит маленький мальчик лет восьми — Лукас, мой брат. Он молча наблюдает за тем, как я завязываю высокий хвост и закалываю пряди шпильками. Он легко улыбается моему отражению в зеркале, я ласково киваю ему, и, напоследок перед тем, как спуститься вниз к завтраку, поправляю воротник белой рубашки. Лукас убегает, чтобы быть первым прибывшим к столу.       Я беру свои рюкзак и пиджак со спинки стула, а затем делаю глубокий вдох и спускаюсь вниз. Моя спина и левая лопатка начинают ныть, а распухшая кожа щипать. Однако я терплю и когда вижу мамино лицо, мило улыбаюсь. Ни один мускул не должен дрогнуть на моём лице.       На завтрак у нас овсянка на воде и апельсиновый сок. Никаких хлопьев или блинов. Это не очень вкусно, но полезно и питательно, что очень важно. Мой живот издаёт урчащий голодный звук, но я кладу руки на колени и стараюсь не смотреть в тарелку. Пока все члены семьи не соберутся за столом, никто не начнёт есть. Это правило в доме семьи Айеро — католической и набожной, где вера и послушание — самые важные качества, стоящие превыше всего.       Отец сидит слева. Я чувствую, как он смотрит на меня, а затем его взгляд опускается ниже, на мои оголённые колени. Краем глаза я улавливаю его большую красную ладонь, силу которой знаю как никто другой. Шея тут же начинает неприятно саднить, и я поспешно отвожу глаза, прислушиваясь к гневному сопению матери, которая всё это видела, и к торопливым шагам из подвала. Моника, моя младшая сестра, любила опаздывать. У Моники две светлые косички, перевязанные синей лентой, и когда она спешит к столу, они забавно качаются.  — Всем доброе утро! — звонко здоровается она и как только садится за стол, атмосфера, воцарившаяся до этого, становится легче, а напряжение не давит на грудь, мешая дышать. Мы молимся, но непослушный Лукас болтает ногами в это время, поэтому его стул тихо поскрипывает в перешёптывающейся тишине.  — Успокой своего брата, Фрэнсис, — грозно пророкотал отец и стукнул кулаком, что обычно означает то, что его обращение вовсе не ко мне. Стаканы с соком немного подпрыгнули, и поэтому жидкость пролилась на столешницу.       Завтрак в это утро кажется мне особенно мерзким, и дело не в пригоревшей и пересоленной овсянке, а в том, что мне не лезет кусок в горло. Я знаю, что мать заметила это, и если я сейчас же не начну есть, а не водить ложкой по тарелке, мало не покажется. Проблема лишь в том, что я не могла заставить себя проглотить хоть немного. Взгляд Моники мечется от меня к лицам всех остальных, меня начинает трясти от страха, но глупая овсянка никак не хочет проглатываться, и поэтому прежде, чем я смогла что-либо сделать, меня вырвало прямо в тарелку. Несколько секунд было гробовое молчание и Моника, среагировав первой, резво спрыгнула со стула и подскочила ко мне, пытаясь побыстрее увести отсюда. Моя милая сестра, которая заботилась обо мне как никто.  — Тебе не нравится каша? — истеричные нотки в голосе матери я смогу различить в любом состоянии. Моника обняла меня, словно пытаясь защитить от нависшей сгорбленной фигуры, будто страшной чёрной тени.  — Я… Я просто волнуюсь. Это от волнения, — мой голос похож на слабый жалкий лепет. Я смотрю на перепуганного Лукаса, чьи огромные глазёнки расширились от ужаса, и мне остаётся лишь молиться, чтобы она не стала бить меня при всех. И, кажется, мои молитвы услышаны, потому что она недоверчиво хмыкает и затем швыряет в мою сторону тряпку.  — Убери здесь всё и поскорее, а то опоздаешь на автобус.