Penetrare velate

— И в котором это ухе у меня жужжит?

       Джерард шарит в бардачке, непослушной рукой извлекает пачку «кэмела» — пустая; без зазрения совести вышвыривает её в окошко.        В окошко? Оглянись, дубина, ты сидишь в «понтиаке», где ты тут окошко нашёл?        Словно в трансе Джерард ощупывает пространство над собой, ища и не ощущая ничего, кроме воздуха, циркулирующего сквозь собственные пальцы. Тогда он, по-прежнему едва соображающий, задирает голову. И мгновенно получает прицельный залп песка в глаза.        — Ауч! Ауч! Какого чёрта? — взвизгивает он. Слёзы бегут ручьём, больно — выть хочется.        — Жри говно!        Ещё один песочный снаряд рассыпается по капоту. На краю сознания мелькает мысль нырнуть под сиденье и затаиться там, пока они не уйдут — кто бы там ни был такой остроумный, — но Джерард слишком дезориентирован для этого. Что ж, зато потолка с окошками действительно нет. Крыша съёмная. Он у них как на ладони.        — Уже сдулся, что ли? — произносят над ухом. — Быстро ты.        Джерард резко оборачивается на голос и встречается нос к носу с, эм, девчонкой? судя по пышным кудрям, да, но он колеблется, пока та не срывает с лица очки-капли, подтверждая его тезис: такие длинные ресницы могут принадлежать только девушке. Кхм, то есть девочке. Маленькой. Джерард сидит в машине, а она стоит снаружи, привалившись к двери, и они едва ли одного роста.        — Ну и долго ты будешь на меня пялиться, как осёл? Дверцу открывай, — и она, не дожидаясь, пока он оттает от своего паралича и соизволит повиноваться (чего он абсолютно точно не собирался делать, ей же одиннадцать), запрыгивает на водительское сиденье.        Опытным путём выясняется, что Джерард сидел на пассажирском.        Девчонка тем временем не зевает — по хозяйски оглаживает чёрный ободранный руль, щёлкает по лбу большеголовой статуэтки над приборной панелью и деловито принимается шарить в карманах. Со смутно шевелящейся тревогой Джерард протирает в очередной раз глаза, лишь чтобы обнаружить, что они сухие. Ни следа песка вокруг — не считая ёбаной пустыни. Солнце нещадно палит с неба под прямым углом, и он ощупывает голову — ни капюшона, ни кепки. А жара, тем не менее, такая, что кажется, будто его волосы как минимум выкашивают газонокосилкой — и как прикажете скрываться?        — Будь добр, не ной хоть сейчас, пожалуйста, — вдруг поворачивается к нему девочка. — Твой скулёж сутками напролёт у меня уже в печёнках сидит.        От таких новостей у него отвисает челюсть. В груди закипает праведный гнев. Мысленно он строит карточные домики острот, вслух — едва ворочает вялым разбухшим языком.        — Да, да, да, завали, — она кривится и потирает виски. — Ни слова больше. И вообще, нам пора, — её ладошка, наконец нащупав что-то в кармане, рыбкой выныривает наружу. Перехватить тонюсенькое запястье не составляет труда; на указательном пальце удивлённо звякают ключи. Ключи?        Джерард прищуривается, внезапно вновь ощущая почву под ногами. Господи, и как его только угораздило оказаться в такой нелепой ситуации; слишком много времени уходит на одного стасорокасантиметрового ребёнка. Он выпрямляется в сиденье и устало поводит плечом.        — Ну и куда ты собралась меня везти? — медленно выговаривает он.        — Узнаешь, — отвечает она — странно — куда твёрже его самого. — А теперь отпусти мою руку, Джерард.        — Нашла дурака.        — Пусти!        — Отдай ключи.        — Ага, уже бегу и спотыкаюсь. Ты же себе ими глаза повыкалываешь, дитятко.        Джерард задохнулся от возмущения.        — Ты меня в два раза младше!        — Да? Ну раз так, то валяй, взрослый и ответственный мужчина, — девчонка откидывает со лба мятежную кудрявую прядь и стряхивает ключи с пальца. С тихим "бряк" они падают в раскрытую ладонь Джерарда. — Заведи её.        Он закатывает глаза и ослабляет хватку на её руке; девочка отпрядывает, преувеличенно потирая едва покрасневшее запястье. Не дождёшься. Она без препирательств меняется с ним местами и принимается ёрзать — сиденье для неё высоковато, но смотрится она в нём как дома, не хватает кофе и свежего "Таймс" в руке. Джерард хмыкает и переводит взгляд на приборную панель. Зелёные стрелочки-повороты мерцают одновременно, подмигивая его плавящемуся мозгу: он знает, что это сигнализирует о внеплановой остановке. Все прочие — все симпатичные выпуклые циферблаты и соблазнительные кожаные рычажки, все старомодные кнопочки и значки (ему мерещится, или на этой кнопке действительно выведен зубастый смайлик?) — воззрились на него молча. Молчание рвёт барабанные перепонки.        — Ну что же ты засмущался, — ломает его насмешливый девчачий голос, и Джерард почти благодарен, но всё же не до конца: он же умеет водить, чёрт возьми!        — Я умею водить! — озвучивает он свои мысли. Он ощущает, как нечто липкое льнёт к его плечам, капает с ладоней, широким мазком окрашивает щёки стыдливым румянцем; кожа горячеет на шее, под рубашкой, и Джерард вдруг остро понимает, что покраснел и там тоже. Его внутренности жжёт. — Я умею, клянусь тебе.        Джерард решительно стискивает ключ и пихает его в замок зажигания не глядя, тут же с силой проворачивая. Замок трещит и сопротивляется.        — Умеешь? Ага. И именно поэтому ты сейчас крушишь наш кондиционер. — Тон девочки смягчается, когда она замечает, как он побелел в мгновение ока. — Ну же, это Майки умеет водить, помнишь?        Майки?        Её маленькая ручка находит его напряжённую, паукообразную ладонь, вымазанную отчего-то краской. Это вызывает непонятный ассоциативный ряд, дежа-вю наизнанку, и Джерард даже приблизительно не может сказать, какого характера. Проще сосредоточиться на ярко-фиолетовой кляксе, чем на том факте, что эта ненормальная откуда-то знает его братишку, а ведь они, на минутку, в каких-то неведомых ебенях.        Поцарапанная магнитола, казалось, прислушивалась к их разговору с самого начала, потому что она выбирает именно этот отвратительный выворачивающий унизительный неловкий момент, чтобы разразиться каркающим шипением. Обрывки слов, донёсшиеся из её утробы, подобно рассечённой киноплёнке, отказываются сплетаться в единую картину, вьются вокруг него и оседают в затылочной доли, сталкиваясь и щекочась — Джерард подозревает, что трипует, он сегодня уже ничему не удивляется, — а рука малышки тем временем выскальзывает из его и поспешно скручивает громкость на минимум.        — Дерьмо, — выдыхает она потрясённо и зарывается пальцами в волосы. Ему хочется запоздало спросить что-то между эй, а не рановато тебе ругаться и что, во имя господа нашего иисуса христа, за ХУЙНЯ здесь творится, но воздуха в лёгких внезапно не находится. — Тебе пора.        — М? То есть? — хрипит он; в ушах всё ещё звенит, а язык снова онемел. Вот они и вернулись к самому началу, будто бы и не было заморочки с машиной и Майки и магнитолы. Снова вопросы в пустоту.        Пустота предсказуемо отмалчивается. Джерард точно не знает, какая сила им движет, когда он вновь смыкает пальцы вокруг предплечья девочки — уже не так нежно, как раньше. Та, ощутив перемену в нём, взвизгивает и принимается голосить на одной ноте, взбрыкивает в его хватке горной козой, рискуя вывихнуть себе руку.        — Пусти! — поразительно, как быстро слетает с неё вся спесь. Её вопли срываются в хныканье. — Пусти сейчас же!        Скорее из какого-то утомлённого? абстрактного? отсталого? любопытства, чем из реального опасения, он продолжает крепко держать её — и расширяющимися глазами наблюдает, как она с удвоенной яростью рвётся прочь, беспрестанно шмыгая носом. Всего секунду он мельком видит её лицо, всё заплаканное, и с полуатрофированным удивлением разжимает пальцы. Каждое её последующее действие Джерард регистрирует отвлечённо: вот она по инерции влетает в дверцу, вот шипит, вот трясёт головой. Долгое мгновение он созерцает колыхающуюся копну её волос — каштановые волны, расходящиеся в разные стороны, — а потом, потом её уже нет.        Джерард откидывается на спинку сиденья.        Ему кажется, что он отрубается с открытыми глазами.        Приходит в себя он уже в своей спальне, распластанный на кровати и втягивающий в себя воздух с жадностью асфиксика. Потолок пялится на него сверху вниз, слепо и осуждающе, а он — он вместо кожи «понтиака» ощущает под собой только продавленный матрас, и всё равно чувствует себя в собственной постели точь-в-точь как посреди пустыни, в машине, которую не может завести.        Она оставила в салоне свои очки-капли.

~

       Наружу он выперся в первую очередь лишь потому, что его хомяку опять нужен новый наполнитель для клетки — Агриппина активно догрызала недельный запас. Джерард в который раз задаётся вопросом, не умственно отсталая ли она часом.        — Эта дрянь же даже не переваривается, детка, — отстранённо бормочет он её отражению в трюмо, зашнуровывая ботинки. Зазеркальная Агриппина в полусне поднимает морду и скалит на него длинные жёлтые зубы: двойная сплошная на скоростном шоссе. Где-то под грудиной привычными кольцами сворачивается удав нервозности. — Как хочешь. Ты просто портишь себе желудок.        Наверняка всё дело в клетке. В конце концов, длительное проживание в замкнутом пространстве никогда никому не шло на пользу. Уж Джерард-то мог сказать.        Раз уж речь зашла об этом, то жила Агриппина у Джерарда — точнее сказать, они сожительствовали — уже почти полтора года. Несмотря на своё охуенно претенциозное имя, она была классическим заморышем: неприхотливая, неприглядная, запредельно эгоцентричная и горделиво не навязывающая своего общества. Внешне она представляла собой короткошёрстную, грязно-белого окраса божью тварь с чернющими кляксами по спине и морде, всё точно как и полагается любому порядочному джунгарскому хомяку. Римлянка-тёзка бы ей гордилась. (Нет, серьёзно, о чём только думал Майки, нужно было назвать это чудовище Бисквит или Скрэтч.)        Сверху вниз вьются лестничные пролёты: пятый этаж, второй, первый. Ключи от дома холодят ладонь, это непривычно, противно и вообще-то слегка нервирует, эй. Уже девять дней как у Джерарда отпуск. Уже двести шестнадцать часов он не выползает из квартиры дальше почтового ящика, не выползает из спальни дальше балкона, не выползает из себя дальше ежедневной крови из носа и пачки салфеток на тумбочке. Уже два года как он бросил школу искусств ради химфака. Теперь ему больше не надо таскаться по маршруту Бельвилль — Манхэттен по два часа каждый божий день: вот оно, всё подле него — все его эксклюзивные двадцать минут на метро до вшивого Ньюарка, которые он пересчитывает скупой рукой, как медяки в прохудившемся кармане.        Коврик на крыльце хрустит под ногами, ворсинки смёрзлись во французский блин, а дворники где-то потерялись и не торопятся находиться.        До зоомагазина и обратно он бредёт не различая улиц, в каком-то ущербном онемении: отряхнуть обувь, толкнуть звякнувшую дверь, привет — да, будьте добры, два кило — до свидания, и снова наружу, кутаться в ветровку потеплее и скучать по скрипу песка на зубах.        Прошибает его только полчаса спустя. Детская площадка в паре метров от его подъезда оккупирована компашкой флегматичных девчонок: все четверо белобрысые до рези в глазах, полы цветастых юбок волочатся по земле, прямо к курткам приколоты кривоватые пластиковые цветы. Обострившееся в мгновение ока зрение Джерарда выхватывает вспышки деталей: мертвецки бесстрастные лица; щёки, размалёванные пацифистскими эмблемами; запавшие глаза. Джерард перекладывает пакет из одной руки в другую, морщась от взрезавшего воздух шороха. Неторопливо расправляет перекрутившуюся ручку. Во все глаза изучает красивое, ровное «Petco Animal Supplies» на целлофановом боку.        Он может и пошёл бы себе дальше мимо этих горе-хиппи, если бы одна из них, с жалкой пародией на африканские (африканские!) косички на голове, не затянула вдруг негромкое «You're not punk, and I'm telling everyone»…        — Save your breath, I never was one, — рефлекторно допевают за неё его губы.        Деваха замолкает. Её блёклые ресницы медленно стекают на щёки, снова взмывают к бровям, болотно-зелёные глаза по-рыбьи стекленеют.        Джерард реально, реально, реально не хочет сейчас оказаться в дураках. Несмотря на довольно даунский (особенно для зимы) прикид, они отнюдь не похожи на спидозных сестриц из шестидесятых. И на одержимых тоже не смахивают. Хотя он бы не удивился, если бы они вдруг начали моргать слева направо или цокать копытами из-под юбок. Нет, вместо этого белобрысая облизывает губы — как знала, что на секунду это сделает её человечней.        — Не спи. Замёрзнешь, — бросает она и плюхается на облезлую карусель. — Носатый.        Значит, Рэй и впрямь шлёт ему приглашение.        Странно, но подниматься вдруг оказывается легче, чем спускаться. Матёрый курильщик-Джерард минует пролёты, как тренированный солдат — полосу препятствий, добираясь до двери за рекордные двадцать секунд. Ключ на этот раз поворачивается плавно, без проблем.        В квартире тот же полумрак, который он оставил, покидая её, но на этот раз в полумраке этом поселилось нечто тёплое, маленькое, пушистое и подозрительно напоминающее — ну, если не счастье, то хотя бы удовлетворение положением дел. За мытьём рук Джерард выглядывает в форточку в ванной и подмечает, что хиппи ушли, только качели покачиваются меланхолично. Их что-то ждёт там, куда они направляются.        Его ждёт Рэй. Но это позже. Сейчас его ждёт крошечное глупое существо, обрёкшее себя на голод из чистейшей вредности.        Он переступает порог кухни, деловито распаковывая дорогой корм, — он больше не позволит Агриппине жрать эту её гадость, бога ради, — перемещает клетку на стол, вглядывается — и мыльный пузырь лопается.        У него не находится подходящей коробки, поэтому Джерард аккуратно заворачивает пятнистый маленький трупик в пакет «Petco»: там остаётся место ещё три раза обернуть целлофан вокруг. Домофонная дверь недовольно гудит от удара о его плечо, выплёвывая ему своё пибиканье почти оскорблением, и снежинки льнут и целуют всё те же задрипанные его кеды, и коты ещё с голоду орут где-то в переулке, — а у Джерарда на всё закладывает уши. Он чувствует себя хрустким и звонким, он — первая ледяная плёночка на луже в начале осени, он — свежеобмётанный шов, того и гляди разойдётся, и чёрт его знает, этот дурацкий приступ недосоциальности, «выбеги-на-улицу-обними-деревце-и-рыдай-добрых-полчаса», чёрт знает — но вот сейчас, сжимая в кармане пакет, которому предстоит рано или поздно оказаться в мусорном баке, Джерард не находит в себе сил возражать. Поднимает глаза в небо-монохром. Небо со вздохом ерошит ему волосы на затылке и принимает Домой.