Penetrare velate

      Он широко распахивает глаза, будто от толчка, и ещё несколько секунд слепо пялится во тьму, неспособный вспомнить и собственное имя. Кап. Кап. По потолку медленно ползут синие жучки-тени с окна, что-то жужжит, что-то с хрустом ломается, далеко, где-то, где-то, где-то за стеной, на кухне, нет? Мозг в кисель, и всё жужжит, жужжит, жужжит…       Он просыпается, резко заходится жестоким кашлем и скатывается на пол, путаясь ногами в одеяле, грохот падения и удивлённый визг пружин отдаётся в голове гулом; отплевавшись, он, наконец, утыкается лбом в ледяной паркет и замирает.       Привет, тебя зовут Джерард Уэй. Вот и вспомнили.       Жужжит. Жужжание не прекращается, оно будто нарастает с каждой секундой, по капле, по децибелу. Подгоняя его, подзуживая встать и бежать. По подбородку стекает тёплое. Джерард прикрывает глаза. Больше всего на свете он хочет снова забыть своё грёбаное имя и спать.       Вместо этого он нехотя упирается ладонями в пол, успевший согреться под его парным, тяжёлым телом, перекат мышц, поднимается на колени — всё, хоть режьте, хоть бейте, да плевать. На бежать его уже явно не хватит. Он сглатывает соль, щурится так, что слезятся глаза. Всё вокруг такое сумрачно-синее, депрессивное и колючее, и хочется послать это «всё» куда подальше, залезть обратно на свою раскладушку и свернуться там обиженным угловатым клубочком. Да сойдёт, если честно, хоть любая горизонтальная поверхность, не покрытая кактусами и не обоссанная кошками.       Джерард шмыгает носом: с кактусами он, по крайней мере, ещё может как-то свыкнуться.       Стоит только привести в вертикальное положение свою тушку, как противная, упрямая стужа тут же разливается по конечностям, цепляется острыми коготками за пятки, пробирает дрожью по пояснице, и боже, он-блять-так-не-играет. Он сонно плетётся в ванную, по дороге наткнувшись как минимум на четыре разных косяка — учитывая, что она в двух комнатах от спальни, это рекорд. Но если прямо сейчас он не найдёт хоть какой-нибудь к чертям санузел, то определённо загнётся от мочеинтоксикации. Или холода.       Шмыгает носом.       Шмыгает носом.       Из дурацкого носа упорно течёт.       Он вытирает его и решает, что мочеинтоксикация важнее.       Первая стадия состояния «не до шуток» наступает, когда он щёлкает выключателем и встречается взглядом со своим растерянным и взъерошенным со сна отражением, взъерошенным и залитым кровью. Капля с подбородка звонко шлёпается на пол. За окном синяя тень-утопленница, обмирая, распускается тусклым рассветом.       Когда Джерард наконец оказывается аккуратно впрессованным в локти, спины и другие человеческие ошмётки, автобусное табло сонно вымаргивает «7:19», в желудке плещется кружка чёрного обгоревшего кофе, а нос, сука, всё ноет. На кухне под раковиной он прихватил тряпку в более или менее потребном состоянии, которой заткнул этот вновь разверзшийся Везувий, ибо какого, в самом деле, хрена. Впрочем, толку от неё — пропиталась в три секунды, так теперь хоть цвет получше. Не такой серый, как раньше.       Он всегда был метеозависимым. Сколько себя помнил. Матери вечно приходилось подтирать ему сопли — жестокий насморк — перед кислотными ливнями и греть перемасленное, в жирных разводах молоко, которое выпивалось залпом и не глядя. Теперь, в институте, Майкс нередко заставал его скорчившимся в неаккуратный комок на вшивом диване, казалось бы, мечтающим просочиться сквозь щель в другой, задиванный мир, подобно некой извращённой версии Алисы — заставал и со вздохом шёл за медной проволокой и красной нитью. Джерард уже привык, честно. По нему можно было определять погоду как по метеозондам, и работал он — уж будьте уверены — с точностью швейцарских часов. Дожди — мигрень, гроза — озноб, свирепый снегопад — ушная боль… И кровь из носа — магнитная буря. Джерард внезапно чувствует мелкие иголочки по предплечью и дёргает затёкшим от долгого держания на весу локтем. Тряпка улетает куда-то под ноги. Он чертыхается под нос и пытается как-нибудь сгорбиться, сжаться, согнуться в три погибели в этом нечеловечески огромном сэндвиче, и в итоге дотягивается до неё носком туфли, попутно въезжая тем же локтем ровнёхонько в плоть какого-то толстяка сбоку.       Он не хочет знать, куда мог им попасть.       Когда он выуживает тряпку из-под полчищ нагуталиненных туфель и покрытых слякотью женских сапожек, она давно отдала свой прежний весёленький красный цвет и всё равно уже в отвратительном состоянии, так что плевать. Вероятно, он зря сжёг ещё один шматок нервных клеток, которые у него и так не резиновые, и да, он ужасная плакса, если кто-то ещё не знал.       Джерард бросает тоскливый взгляд в окно. Что-то есть такое в ощетинившихся на весь мир деревьях, в том, как они тычут обвиняюще в небо своими ветвищами, что заставляет его испустить смешок, на вкус точь-в-точь как его утренний кофе — горький и плохо перевариваемый. Над губой — засохшая корка, со всех сторон законсервированный смрад тел, и пялится он в это заляпанное телами окно, на заляпанный телами мир, и борется с сильным до чесотки желанием шмыгнуть кровящим носом, и отчего-то вдруг так хреново, господи. Он не в настроении стоять, идти, ехать куда-то и вообще двигаться, впрочем, как и дышать. Какой он, ёпта, крутой и экзистенциально-депрессивный, пищит саркастичный голосок в голове.       В носу опять чего-то булькает, и он тоскливо думает а к чёрту и размашистым жестом вытирает его рукавом, слыша хруст хрящевых тканей и, наконец-то, собственное смачное шмыганье. Море вокруг содрогается волной отвращения, и женщины в шляпках брезгливо морщатся, отступая чуть подальше, пока лысые мужчины хмурят брови и сглатывают, тщательно борясь с подступающей рвотой. Кто-то там, сверху, — эй, ты, кто тебе позволил, — будто резко вырубил звук, оставив лишь фоновое шуршание ног о заплёванный пол, все эти мудаки вокруг задерживают дыхание; становится видно каждую царапину на стенах и каждый след ладони на стекле. От Джерарда, как от поплавка на воде, расходятся круги, разносящие волны отторжения, заражения, опровержения, за окном над заляпанным миром лениво набирает силу солнце, а что Джерард? для самого Джерарда утро вдруг! перестало быть таким отвратительным. Глядя в искажённые презрением лица и ловя ускользающие, как трусливые мыши, взгляды, он думает: вот то, чего он ждал всё это время. Вот оно. С четырёх утра, когда он только вскочил с постели, и до этого самого хрустящего момента. И даже если их тошнит не столько от него самого, думает он, сколько от этого сырого, явно недожаренного утра, от зимы и от — наверняка даже они способны это почувствовать — надвигающейся магнитной бури — плевать, плевать. Он думает это. Со вкусом шмыгает носом. И едва-едва дёргает уголком рта.       На рукаве подсыхают остатки его «не в настроении».       Когда за окном начинают мелькать очертания знакомого района — многоэтажки, подёрнутые рыжиной балконы и гигантский химзавод на углу, — он уже пробирается к передним дверям, держа наготове двадцать центов для кондуктора, и даже, кажется, что-то напевает под нос. Кондуктор с подозрением оглядывает его влажную ладонь, как бы спрашивая глазами. Джерард ещё раз повторяет ему, что да, взрослый, не школьный, и тот мрачно отзывается:       — Говорить громче надо.       Джерард уже не слушает. Он вдыхает полные лёгкие морозного воздуха и высвобождается из мрачной автобусной духоты на свет как раз тогда, когда табло переключается с «7:25» на «7:26». Двери смыкаются сзади, как пасть диковинного зверя. Зверь, порыкивая, трогается с места, чтобы на следующей остановке низвергнуть очередной поток людей из своего нутра. Зверю глубоко пополам на все их маленькие утренние драмы и раскисшие носы.       Отчего-то от этой мысли становится ещё легче, если такое вообще возможно.       Джерард разворачивается, взметнув стоптанными подошвами своих убитых в край кед — да, зима, но — фонтанчик полуталой воды. И шагает бодро так вперёд, правой-левой, к выглядывающим из-за каменной глыбы завода очертаниям большого, пыльного, слишком яркого и непрошенного здесь торгового центра.       — Приветик, — бросает ему Джесс, когда он появляется с чёрного хода, скидывает куртку и оккупирует зеркало над раковиной.       — Мгмгмм, — отвечает Джерард. Из зеркала на него пялится какой-то хрен, не лучше тех, в автобусе, помятое лицо, сопли под треклятым носом, трясущиеся, как у нарка, руки (но это от мороза — так, для справки) и невыспавшиеся глаза. Он оглядывает всё это и расплывается в улыбке, от которой трещат губы.       Не стоит доверять Джерарду, когда у него такое утро.       — Что сегодня?       Он непонимающе переводит взгляд на Джессику, эта так спрашивает, будто он очередной макси-бургер со средней картошкой, а она — покупатель, «что сегодня» в меню, ага. Сука. Джесс хмурится на его молчаливо дёргающиеся за спиной руки — завязать фартук привычным бантиком — и жуёт алое пятно губ. Джерард видит её в зеркале и думает, что ей не помешала бы его тряпка.       Вместо того, чтобы заявить ей это в лицо, он отнекивается от вопроса и улыбается. Споласкивает руки, лицо. Смывает утро в раковину. И думает, что не знает точно, в какой момент четырёхчасовое жужжание вдруг прекратилось.       У стойки пока пусто, не у многих хватает ума заявиться в торговый центр в полвосьмого утра. Тем более до открытия. Может, это только они с Джесс такие одарённые. Но им, в конце концов, скоро квартальный отчёт сдавать — пусть это и заключается всего-навсего в сортировке по банкам чеков от фаст-фуда. Их босс никогда не был особо привередлив в этом смысле.       Стрелка медленно переползает с деления на деление, давая Джерарду время заварить себе ещё одну чашку дерьмового пакетированного кофе (это была его маленькая негласная традиция — чашка перед выходом и чашка на месте, и плевать на «тремор рук и чрезмерную возбудимость» с этикетки на банке). После он перехватывает волосы косынкой и, с неохотным взглядом на часы, решает пересчитать коробки с замороженными куриными котлетами, записывая общее количество в блокнот. Улыбающаяся рожица рядом чертится сама по себе, Джерард разглядывает её с пару секунд и после некоторых раздумий пририсовывает рядом хуй.       Их первый посетитель появляется необыкновенно рано. Женщина, вся обтянутая мучнистой кожей, которую так и хочется расправить/стряхнуть. Она заказывает «цезарь» на скорую руку и двойной эспрессо, и Джерард почти улыбается, глядя ей в мешки под глазами и на автомате пробивая чек, соулмэйт, а Джесс так и вовсе скалится во все зубы. В голове мелькает мысль: не знай он, что эта девчонка безобидна, подумал бы, что явно планирует убийство. Женщина послушно проглатывает все её щебечущие «ваш заказ будет готов через восемь минут» и «прошу, мэм, ваш датчик», как проглатывает потом и салат, и испаряется так же неожиданно, как и появилась. В дульке на удаляющемся затылке Джерард отмечает пару седых волосков и думает, что неплохо было бы её нарисовать.       Учитывая мрачное содержание его комиксов, это не то чтобы такой уж комплимент, но он правда старается.       Потом Джесс на кассе (на этой неделе дежурила она по настоянию Боба) остаётся без особого дела, потому что пока утро не наливается одиннадцатью, пустынные кафельные поляны фудкорта даже и не думают наполняться топотом ног и треском пластиковых вилок. Тогда уже для неё продыху нет, как и в любую другую субботу. Грибы-столики оккупируют семьи с детьми, одинокие толстяки и чопорные бизнес-вумен, а перед стойкой выстраивается очередь из всё тех же. Да, Джерард работает в довольно-таки популярном фастфуде, что с неохотой признаёт. Не какие-нибудь там «Сырники тёти Глаши». Он поправляет фартук и возвращается к фритюрнице. Там кипит масло, и всюду брызги, и картошка корчится под напором электрического жара, и это слегка успокаивает его. Поэтому он не замечает, как стрелка часов тикает на двенадцать, и спустя пару минут задняя дверь распахивается. Впуская, в первую очередь, вонь.       То, как разит от вошедшего, перебивая даже ароматы кухни, не оставляет никаких сомнений: это Костюм. И Фрэнк.       Вообще-то её зовут Франческа, но она врежет коленом в пах любому, кто возьмётся это утверждать, независимо от наличия у них яиц.       Костюм представляет из себя куда более интересный объект. Иногда казалось, что это скорее Фрэнк была приложением к нему, а не он к ней, настолько ветхим и умудрённым опытом он выглядел. Джерард клянётся, что если бы снимал фильм ужасов, то на главную роль назначил бы Костюм.       — Утра, — бормочет Фрэнк.       Джерард кивает и возвращается к своей фритюрнице, несмотря на то, что утро давно прошло. Она должна была прийти ещё полчаса назад, но сегодня суббота, а для неё — короткий день, поэтому он не осуждает. Пока Джесс, как слышно по голосу, ненавязчиво заигрывает с клиентом, а Джерард стоит, уставившись в пузыри рыжеватого бурлящего жира, Фрэнк наскоро переодевается и выскакивает наружу уже гигантским цыплёнком в тельняшке — страшная, облезшая и едва дышащая через слои синтепона в крошечную сеточку. Она имеет суперспособность убивать всё очарование Костюма. Джерарду её почти жаль. Было бы, если бы он не был так сильно занят картошкой. Но когда она заводит свою песенку цыплёнка Фьюжна, «приходите-и-отведайте», и это приманивает ещё больше усталых мамочек с детьми, он тихо готов её проклясть. Вместо этого он кончиком лопатки уничтожает в пюре одну маленькую низкорослую наглую фри.       Иногда Джерарду кажется, что он неискренний. Иногда ему кажется, что на его кости перед рассветом кто-то натягивает такой же вот костюм. Пропихивает между рёбер плюшевые лёгкие с велюровым сердцем, набитым опилками, развешивает по позвоночнику мышцы там и сям, опутывает нитками вен, артерий, заворачивает в латаный-перелатанный ситец кожи, только чтобы вечером опять содрать с него всё это к чёртовой матери и спрятать где-нибудь под кроватью, в то время как он корчится сверху, обнажённый, звенящий и тугой, как струна, ведь в своей жизни Джерард может быть уверен только в собственных костях.       Вряд ли настоящие художники должны быть такими.       Он думает всё это, глядя на раздавленную фри, пока Фрэнк там изгаляется снаружи, и аккуратно поддевает её ножом, чтобы собрать и выкинуть в мусорку, где ей и место.       Когда Джерард бредёт домой продрогшими кварталами (после десяти никакие автобусные маршруты не ходят, никто ещё настолько не свихнулся), вокруг уже темным-темно. Как будто кто-то нарисовал что-то красивое, но потом отчего-то обозлился и густо зачеркал всё чёрной ручкой. Как будто ещё можно под этим дерьмищем что-то разглядеть. Он слышит снег под ногами, больше хлюпанье, чем романтичный хруст, если честно, и видит от фонаря до фонаря, а в остальное время его ведёт чутьё. Ну и ряды зажжённых окон в придачу. Каждые десять метров свет перепрыгивает в новую квартиру — хозяева вернулись. Джерард вот тоже возвращается к себе.       Открывает дверь он долго, привалившись плечом и энергично шуруя в замке с полуопущенными веками. Замок сопротивляется. Потом оказывается, что какой-то умник залепил щель жвачкой, а он и не заметил. Джерард представляет себе высокого блондинку-менеджера в чёрном костюмчике, широкоплечего такого, презентабельного, вполне себе мачо. Вот он жуёт свою «хубба-буббу» или там «орбит кидз», обмякнув о косяк, поправляет чёлку, ждёт звонка из службы такси, а потом вдруг спохватывается, точь-в-точь пойманный родителями на курении подросток, спешно выпрямляется и шарит глазами в поисках места, куда бы этот «орбит» присобачить. И находит. Джерард почти прыскает.       Да какой это менеджер, наверняка мальчишка из соседней квартиры. Тебе пора бы прекратить мечтать о принцах с табунами белых коней (или с полными карманами прикольной жвачки, какая к чёрту разница).       Дома он открывает первую за вечер бутылку пива и уваливается на кушетку.