Ice and Fire

Some say the world will end in fire, Some say in ice. From what I’ve tasted of desire I hold with those who favor fire. But if it had to perish twice, I think I know enough of hate To say that for destruction ice Is also great And would suffice. - Robert Frost*

***

Лилово-фиолетовые сумерки затопили улицы древнего города. Константинополь еще полыхает, отражая последние, закатные лучи золотыми куполами церквей; Стамбул же на секунду замирает, словно бы проверяя извилистые лабиринты улиц на наличие солнца, чтобы затем призвать верующих к магрибу. Вечный город — город контрастов. В нем запах ладана мешается с запахами рыбы и морской соли, терпкие и горькие ноты полыни теряются среди сухой, пряной смеси пыли, солнца и приправ. Громкие выкрики с открытых базаров пугают не меньше, чем осязаемо величественная тишина древних храмов.       Бархатная, восточная ночь окутывает противоречивый город, словно закутывая его в темную ткань хиджаба. Наполеона этот город приводит в замешательство. Он манит его, как вора, он манит его, как мужчину: Стамбул завлекает его в гаремы, пьянит темными глазами с поволокой за пестрой тканью платка, распаляет плавными движениями бедер танцовщиц, показывает иконы и не знающие аналогов произведения искусства, словно бы демон, шепча на ухо: ну, же, возьми. Посмотри, стоит только протянуть руку, как все это станет твоим. Он искушает его, но больше всего он его пугает — темными, злыми глазами мужчин, смуглой кожей и отрывистой речью незнакомого языка. Соло и сам весь состоит из контрастов, но он умело скрывает их, представляя собой этакое полотно постимпрессионизма, где каждый мазок краски — кричаще ярок и сочен до безумия, но вся эта вакханалия превращается в шедевр, если умело смешать цвета и отойти на пару шагов. Соло прячется за дорогими костюмами, аквамариновыми глазами и улыбкой прожженного подлеца. Но здесь, в Стамбуле, жара обвивается вокруг тела, словно любовница, целует в губы солнечно и пыльно, отчего костюмы становятся ужасно непрактичными. Женщины от его улыбки отворачиваются и начинают идти быстрее, а глаза словно бы выцветают под палящим солнцем. Стамбул подходит к полотну его жизни и тычет пальцем прямо в самые неумело нарисованные штрихи.       Вечер встречает Соло запахом шафрана и легким дуновением бриза. Соло встречает вечер в халате и стаканом с виски, в котором тихо стукаются друг о друга кусочки льда. Глаза Ильи под этим невозможным небом приобретают совсем льдистый оттенок. Когда Наполеон слишком долго смотрит в них, ему кажется, будто бы он ныряет в Северный Ледовитый. Смотрит он, конечно же, чтобы хоть как-то спастись от этой невыносимой жары. Кубики в стакане с виски тихо звякают друг о друга, когда Соло подносит стакан ко рту. Ему приходит в голову мысль, что, наверное, именно с таким звуком его губы могли бы прикоснуться к губам Ильи. Холодный русский акцент застывает инеем на чувственно изогнутых губах, которые Курякин, впрочем, безостановочно поджимает. Наверное, поэтому у него всегда сухие губы в маленькие трещинки и нелюбовь к улыбкам: замерзший лед ранит чувствительную кожу, трескаясь от проявления эмоций. Наполеону кажется, что он мог бы попробовать согреть его губы своим дыханием. Он, правда, никогда не озвучивал своего желания вслух: никому не хочется проломить собою пол. После третьего стакана, он понимает, что еще один такой вечер, и Наполеон будет согласен умереть, чтобы слизнуть терпкий иней акцента с губ Ильи. Виски становится теплым, и хмель оседает где-то в горле, чтобы резко ударить в голову. Наполеон поднимается с кресла и глубоко вдыхает соленый запах моря и трав. Чтобы дойти до комнаты Ильи, ему хватает пары нетрезвых шагов и тысячи нервных клеток. Соло замирает у двери, когда слышит тихий, знакомый до мурашек, голос. Зимний иней русских слов с ломкими, рычащими согласными льется неожиданно мягко, и, не знай Наполеон, что Илья коммунист до мозга костей, он подумал бы, что тот молится. Американцу почему-то кажется, что с такими интонациями можно или молиться, или разговаривать с любимой женщиной. Воображение тут же рисует смуглую восточную красавицу, кожа которой становится темнее от контраста с красивыми бледными пальцами, изучающими ее кожу. Ревность в нем вспыхивает так остро, что где-то в пятом междуреберье становится невыносимо больно.Наполеон до боли сжимает кулаки, и хрупкое горлышко бутылки лопается в его руках. Он не чувствует боли — только стекающие по пальцам тяжелые капли крови. Перед глазами безликая красавица опускается перед Ильей на колени, обворожительно улыбаясь. Наполеон сжимает зубы и без стука врывается в номер.       В комнате у русского холодно. Так холодно, что слегка покалывает ладони и кончики пальцев. Наполеон обводит пустое помещение взглядом, пока не натыкается взглядом на источник холода — напряженную спину Ильи. Русский разворачивается слишком медленно для лучшего агента КГБ. Соло группируется, пытаясь высчитать, куда прилетит удар. В том, что еще неделю назад Курякин сломал бы им стол, не вызывало сомнений. Но вместо этого Илья сокращает между ними расстояние до неприлично близкого — такого, что у американца перехватывает дыхание, как если бы он резко ушел под ледяную воду с головой. Когда русский берет его руку в свою, Соло сперва и не замечает алый багрянец крови — его взгляд прикован к длинным, чуть грубоватым пальцам, порхающим над его ладонью. Кажется, Курякин все это время говорил ему что-то, потому что когда американец поднимает взгляд и сталкивается с ним глазами, в них читается вопрос и легкая злость. — Что? — переспрашивает Наполеон и на автомате облизывает губы, ощущая на них фантомные снежинки дыхания русского. Тот лишь вздыхает и снова поджимает губы. — Я спрашиваю, что случилось, ковбой, но, ты, видимо, в стельку. — Хотел побыть джентльменом и хоть раз прийти к своему напарнику не с пустыми руками. Но, — Наполеон так по-настоящему вздохнул, что, на секунду, даже сам себе поверил, — задел ею косяк и разбил. А жаль, виски был чертовски хорош. — Ты же знаешь, что я не пью на задании. — Ты же знаешь, что я никогда не прекращу свои попытки споить тебя, большевик. Илья закатывает глаза и отпускает его руку. Соло разочарован; разочарован так сильно, что ему хочется сломать себе руку, если это снова позволит почувствовать холод пальцев Курякина. Илья, тем временем, поворачивается спиной к Соло, и тот готов снова ляпнуть что-то безумно глупое, лишь бы не ощущать этот сосущий вакуум пустого пространства, который всего секунду назад так желанно заполнял собою Курякин. Наполеон уже открывает рот, чтобы глупо съязвить что-то про политику партии и стахановцев-трезвенников, когда Илья возвращается вместе с чистым платком и бутылкой водки. — Ты же не пьешь, — Соло удивленно вскидывает брови. — А кто сказал, что мы будем ее пить, — огрызается русский и одним сильным движением сажает Наполеона на кровать. Американец едва удерживается от того, чтобы не начать тереться о сильную руку, словно большой кот. Когда русский садится перед ним на колени, в горле становится удивительно сухо, и Наполеон прилагает над собой поистине титаническое усилие, позволяя рукам спокойно оставаться на месте, хотя ему до хруста костей хочется пропустить между пальцев пшеничное золото волос Ильи. Тот склоняется на секунду над водкой, а затем щедро льет ее на белый платок. По комнате начинает плыть острый запах спирта, который у американца невольно ассоциируется с холодом. Удивительно осторожные руки Ильи вытаскивают осколок, а Соло зажмуривается до кругов перед глазами, стараясь в мельчайших деталях сохранить картинку склоненной светлой головы и ледяных, удивительно нежных пальцев. Илья вскидывает голову и по-своему расценивает закрытые глаза американца и его сбитое дыхание. — Потерпи, ковбой, — голос у него проникновенный, с терпкими нотками тревоги и сталью акцента. Соло резко открывает глаза и ему кажется, что все сибирские снега уместились в глазах его напарника. Пауза глаза в глаза затягивалась, но никто не отводил взгляд. Томная ночь за окном приглушала цвета, придавая желтому свету ламп оттенок интимности. Под левым глазом Ильи Наполеон заметил маленькую ресничку и почти на автомате мягко коснулся скулы русского, смахивая ее большим пальцем. Кожу обдает неожиданным жаром вместо ожидаемого и привычного холода, а Курякин вздрагивает всем телом и удивленно моргает. — Ресница… на щеке, — голос у Соло хрипит, словно бы он словил простуду от этого чертового ледяного русского. Американец видит, как судорожно дергается кадык Ильи, когда тот сглатывает и снова утыкается взглядом в его руку. Молчание затягивается и не прерывается даже тогда, когда Курякин относит водку на место, а на руке Соло красуется белоснежный платок, остро пахнущий спиртом. Тишина становится неуместной — как и Соло, только вот последний не может заставить себя уйти. Хмель понемногу выветривается, оставляя после себя глухую усталость. Когда Илья садится рядом, настает очередь Наполеона удивленно вздрагивать всем телом. Молчание заполняет легкие вместо кислорода, вязкой тиной забивается в ушные раковины и раскаляет до электрических искр расстояние между их бедрами. Наполеон обводит комнату взглядом и, не находя причину остаться, готов уйти, когда белый лен платка на его руке привлекает его внимание. — С кем ты разговаривал? — Соло поворачивается к русскому и видит... румянец? на высоких скулах. — Ни с кем, — опуская пшеничное золото ресниц бормочет Илья и встает, пряча глаза. — Я же слышал. Ты разговаривал с кем-то. До того, как я вошел, — ревность и ярость алым степным пожарищем разгораются внутри, обжигая Наполеона до самых кончиков пальцев. — Может, тебе стоит меньше пить? А то допьешься "do chertikov", а потом голоса мерещатся, — раздраженно бросает русский, упрямо не смотря в глаза. — Я не настолько пьян, чтобы твой голос мне даже в пьяном бреду мерещился, большевик. Мне его и наяву хватает, — американец почти рычит и встает, удивительно не покачиваясь, вплотную подходя к Илье. "Нет, на самом деле настолько", - проносится в голове у Соло, когда его пальцы касаются подбородка Курякина, заставляя того взглянуть в глаза Наполеона. Выходит это почему-то удивительно нежно, ни капли не так, как мог бы сделать пьяный и рассерженный спецагент. Илья теряется и застывает. Наполеон невольно облизывает сухие губы, когда видит, как ломается неожиданно растопленный лед в глазах русского. Наполеон убирает руку, как бы невзначай касаясь большим пальцем тонкой полоски чувствительной кожи шеи, у самой кромки этой ужасной черной водолазки. — Я не разговаривал. Я... я читал, — смущенно произносит Курякин и неловко стоит посреди комнаты, неуклюжий в собственном огромном росте и смущении. — Вслух? — Так стихи же, — угловато поводит плечами русский, поджимая губы. — Почитай мне, — неожиданно выдыхает Наполеон. Он готов к отказу, и потому удивленно распахивает глаза, когда видит задумчивость на лице Ильи. — Это шутка? — русский недоверчиво приподнимает бровь, по привычке прикрывая обнажившийся каркас души броней недоверия и угрюмости. — Нет... нет, ты что. Мне и правда этого хочется, — Соло готов начать молиться всем известным ему богам, если хоть один из приложил руку к метаморфозам, случающимися сейчас с Ильей. Тот слегка приподнимает бровь и усмехается: —Они на русском, ковбой. — Ты же знаешь, что я вполне сносно владею твоим языком, большевик, — Наполеон усмехается двойному дну собственной фразы, но Курякин, кажется, даже не замечает этого. "Большевик" и "Ковбой". Условности соблюдены. Теперь каждую интимную деталь этого душного турецкого вечера можно будет списать на дружеские подтрунивания. Соло чертовски хочется совершить что-нибудь не очень подходящее под понятие дружеского. Например, оставить черничного цвета засос на этой невозможной шее с лазурным рисунком вен. Или обвести языком кромку зубов Ильи, губами ловя его стоны. Американец на секунду прикрывает глаза, прогоняя наваждение. Курякин, тем временем, достает из под подушки маленький изумрудный томик, и Соло почти завидует, видя, с каким трепетом большие руки Ильи касаются ее переплета. — Это Есенин, — почти благоговейно говорит русский, поднимая глаза на Наполеона, — в СССР он... нежелателен, но он был любимым поэтом папы.

"Esenin"

Из губ Ильи это льется шелком, мягко перекатываясь на языке. "Esenin", - мысленно повторяет Наполеон, натыкаясь на острые льдинки согласных и чуть морщась от собственного жуткого акцента. "Что же это за страна такая, если даже поэты там могут быть нежелательными", — думает Соло, молча садясь на кровать. Илья же смущен и одновременно жутко на себя разозлен. За то, что так чертовски смущается от внимательного взгляда аквамариновых глаз напарника. За то, что кожа горит в тех местах, где соприкасалась с руками Соло. За то, что ему очень хочется, чтобы Наполеону понравились стихи. За то, что он так размяк от этого гребанного восхитительного американца. Руки русского слегка дрожат, — это Соло видит даже на расстоянии, когда открывают книгу на случайной странице. Илья привычно поджимает губы, а затем задумчиво проводит по ним языком, вчитываясь в строки. Словно бы нарочито медленно, от уголка губ до нижней кромки в середине губы. У Наполеона складывается ощущение, будто бы он в одиночку вылакал бутылку виски — по крайней мере, в голову это ударяет не хуже, и пресловутые звезды мелькают на веках, когда он прикрывает глаза, чтобы не рвануть этого сукиного сына на себя, до крови закусывая чувственный изгиб его рта.

"Грубым дается радость. Нежным дается печаль. Мне ничего не надо. Мне никого не жаль"

Голос Ильи — глубокий, чувственный, пропитывается такой тоской, что что-то внутри Соло переворачивается от таких интонаций.

"Жаль мне себя немного, Жалко бездомных собак. Эта прямая дорога Меня привела в кабак"

Глухой, чеканящий слог. Будто бы монетки падают на мостовую. И Илья, мягко льющий сотканную из слов печаль.

"Что ж вы ругаетесь, дьяволы? Иль я не сын страны? Каждый из нас закладывал За рюмку свои штаны"

Милый, милый, что же закладывал ты, и — главное — за что? Наполеону трудно дышать. Перед ним стоит не взрослый двухметровый мужчина, способный оторвать багажник и кинуть мотоцикл, а маленький мальчик с бесконечным зимним небом в глазах. Мальчику страшно, мальчик сломлен системой, в алых лопастях которой сейчас перемалывается его семья. Но Илья, — нет, Il'iysha, — слишком сильный, чтобы плакать. Поэтому боль находит выход в злобе. Остервенелом желании доказать что-то стране, алый флаг которой так напоминает кровь на лице отца.

"Я уж готов... Я робкий... Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки — Душу мою затыкать"

Наполеону становится трудно дышать. В прямом смысле. Ощущение, будто бы кто-то на грудь наступил ногой. Илья, наконец, поднимает на него взгляд — усталый взгляд человека, который из самого нутра выскреб душу - всю, без остатка, и сейчас разложил ее перед Соло, — на, мол, смотри. Уж такая, какая есть. И Наполеон не может оторвать взгляд. Курякин молча смотрит на сидящего и оцепенелого напарника. Изумленно молчащий Соло в халате и с растрепанными волосами диссонирует с таким привычным образом денди-ловеласа. Русский сравнивает это с дымкой миража над барханами. Все это время он видел лишь маску, элемент костюма, так же идеально подобранный, как галстук-бабочка или запонки. Илья моргает, а затем переворачивает страницу.

"Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь. В первый раз отрекаюсь скандалить. Был я весь — как запущенный сад, Был на женщин и зелие падкий. Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки"

У Соло всегда были женщины. Стройная вереница длинных ног, смазливых лиц и восхищенных взглядов. И в самом конце — угрюмый двухметровый русский с зимней стужей красивых рук. Если бы Наполеону кто-то сказал об этом еще месяц назад, то он бы даже не рассмеялся — просто застрелил бы. А сейчас, он сидит у русского в номере, и вязкая пастила восточной ночи закупоривает окна, высветляя одинокий свет желтой лампы. И он не может перестать слушать этот восхитительный голос, читающий ему запрещенного поэта очень далекой и очень холодной страны. Но самое странное, что после этой ночи Наполеону будет не страшно умереть.

"Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз злато-карий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным."

Наполеон готов застонать от ревности — голос Ильи низкий и настолько интимный, что по рукам пробегают мурашки.

"Я б навеки забыл кабаки И стихи бы писать забросил. Только б тонко касаться руки И волос твоих цветом в осень. Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали... В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить."

Если бы Курякин сейчас предложил Наполеону уехать за этот чертов Железный занавес в глухую Сибирскую тайгу к пресловутым медведям и балалайкам — Соло замешкался бы лишь на секунду — для того, чтобы вспомнить, есть ли у него теплые вещи. Стамбул плохо влияет на Наполеона своей жарой. Еще хуже на него влияет этот невозможный русский. Соло тянется к Илье и находит своими пальцами его руку. Тянет на себя, не сводя взгляда с недоуменных голубых глаз. Даже если он сейчас получит в морду — это того стоит. Наполеон притягивает его к себе, и вот уже Курякин стоит между его разведенных ног. Американец мягко ведет по его руке вверх, оглаживая чувствующиеся даже сквозь ткань водолазки вены. У Ильи расширены зрачки. У Соло их почти нет, лишь затягивающий чернильный омут. Пальцы скользят до сгиба локтя, а затем мягко переходят на спину. Илья рвано дергается, когда до одури горячие пальцы касаются оголенного участка кожи над брюками. Прикосновения Соло обжигают, вырисовывают горящие созвездия на его талии и боках. Наполеону не удается вдохнуть. В глазах темнеет наверняка от нехватки воздуха, но это неважно. По-крайней мере не так важно, как прохладная кожа русского под ладонями. Дурацкая разница в росте, до этого безумно бесившая, сейчас, когда Соло сидит, становится просто огромной. Американец придвигает застывшего Илью еще ближе, утыкаясь носом во впалый живот, обтянутый черной тканью. Он чувствует, как напрягаются мышцы пресса, слышит рваный вздох, - и смеется. У Курякина сносит крышу от горячего смеха Наполеона. От его ладоней, скользящих под водолазкой. Соло вдыхает запах русского, и ему кажется, что он может провести в этой нелепой позе вечность, — или даже больше. А когда пальцы Ильи несмело зарываются в его волосы, Наполеон видит искры. Поднимает голову и зимняя стужа превращается в морозное зимнее утро. Он тянет русского на себя — ближе, еще ближе, чёрт возьми, — и когда тот сгибается под немыслимым углом, находит его губы. С тонким кружевом трещинок и обжигающе-горячим дыханием. Никакого льда, никакого холода — Соло кусает нижнюю губу и тут же зализывает ранку. Илья вздрагивает всем телом и слегка тянет Наполеона за волосы. Горячо, слишком горячо. Он же должен быть чертовым зимним солдатом, капитаном сосулькой*, но никак не таким ослепительно обжигающим, — думает Соло, когда губы Курякина переходят на его шею. Рука Ильи несмело касается пояса его халата, а когда холодные пальцы проходятся по горячей коже, Наполеона выгибает дугой. Хочется ближе, больше. Он ложится на спину, утягивая за собой Курякина. Тот утыкается ему в ключицу, языком обводя плавные изгибы. — Фрост, Il'iysha, — рвано выдает Соло, снова находя губы русского. — Что? — мутный взгляд Ильи едва фокусируется на его лице. — Мой любимый поэт – Фрост, — усмехается Соло, когда видит, что Курякин так и продолжает опираться рукой на зеленый томик. Наполеон откидывает книгу в сторону, едва мазнув взглядом по первым строчкам, чтобы ногами притянуть Илью еще ближе к себе и что-то рвано выдохнуть ему на ухо.

"Ну, целуй меня, целуй, Хоть до крови, хоть до боли. Не в ладу с холодной волей Кипяток сердечных струй."