Младшая неврастения

Сердце пропускает удар, замирает, а потом пускается вприпрыжку. Я не ослышался? Мой брат, Егор, он… Признался мне в любви? Чуть отстранившись, смотрю на него с робкой надеждой, чувствуя, как по-идиотски счастливая улыбка расползается на моём лице сама по себе. Он улыбается в ответ смущённо и немного виновато, за что хочется его срочно обнять и никогда уже не отпускать. Ни армия, ни предрассудки общества, ни осуждение – ничто не отнимет его у меня. Обняв его снова, чуть крепче, кидаю невольно взгляд в сторону здания, и улыбка моментально слетает с моего лица – в проёме входной двери, сложив руки на груди, стоит тот самый его странноватый друг, с недоброй ухмылкой наблюдая за нами. Становится неуютно и страшно, невольно вздрагиваю, что не укрывается от брата. - Что такое? – заботливо спрашивает Егор, чуть отстраняясь и глядя в мои глаза. - Этот парень… Он смотрит. Он странный… - немного теряюсь под этими контрастными взглядами и опускаю голову, начиная рассматривать землю. Неуютно. Безумно. - Жека, ты чего там встал? – кричит ему брат, обернувшись. Тот примирительно поднимает руки вверх и подходит к нам. - Братишка твой до дома-то доберётся сам? Он по лестнице еле поднялся. - Доберётся, - Егор смеётся и хлопает меня по плечу, стараясь разрядить обстановку. - Может, нам проводить его? - Каким нам, Жека? Ты и так загибаешь по-чёрному. Иди учись. А вот если я испарюсь с последней пары, ничего плохого не случится. Этот Жека странно хмыкает, я слышу в этом степень его недовольства, но потом снова напускает на себя равнодушие и весёлость и смеётся, потирая затылок. - Ты прав, брат. Схожу я, пожалуй, хоть на одну пару. А ты его проводи-проводи, а то хиленький такой. Не кормишь ты его, что ли? - А тебе всё возьми и расскажи. Бегом, пока не опоздал, - брат сделал наигранно суровый тон, и Евгений, засунув руки в карманы, практически бегом и ретировался обратно в здание университета. - Пошли домой. Намотал ты сегодня метража по городу, - приобняв меня за плечи, брат заходит обратно в здание, там мы на минутку заглядываем в гардероб забрать его куртку и выходим из здания через центральный вход, брат со вздохом, полным облегчения, я – немного растерянный и всё ещё нервничающий. Нехорошо получилось, что нас увидел тот парень, даже если он ничего особенного себе не подумал, тем не менее, это было довольно опасно. - Только давай пешком? Егор понимающе кивает, ему ли не знать, как сильно я боюсь всего транспорта на колёсах. Люблю в нём эти черты – внимательность и понимание. - Ты как вообще доехал сюда? Сердце не выпрыгнуло? – пожав плечами, я тряхнул головой в неопределённом жесте. - Вообще не помню, как ехал, если честно, - брат смеётся и, похлопав меня по плечу, спускается почти вприпрыжку с крыльца. - Заглянем в кафе? Давно я тебя сладким не угощал. Бегу за Егором уже более воодушевлённый и весёлый, обожаю, когда он в таком хорошем расположении духа, ведь обычно в такие моменты между нами и возникает такое особенное единение. Не сказал бы, что это родственное единение, но точно очень интимное, когда можно понять друг друга, не сказав ни слова. В памяти сразу всплывает лето, наши с Егором вылазки в парк, сладкая вата, мороженое и царящее в воздухе веселье, это было прекрасно. С тех пор всё так усложнилось, обстановка между нами обострилась в последние дни, но винить мне в этом некого, кроме самого себя, ведь именно в моей больной голове вдруг возникли совсем не братские чувства к нему. Но, думаю, я всё-таки не должен держать их в себе, особенно теперь, когда виден, пусть и неуверенный, но намёк на взаимность. Кроме нас двоих об этом знать, конечно же, никому не нужно, так как я прекрасно осознаю даже своим отупевшим от влюблённости мозгом, что в обществе подобные чувства осуждаются, а отношения – подавляются на корню. Пока мы идём до кафе в уютном, совсем не неловком молчании, я рассматриваю природу вокруг, ту, которую я последние несколько месяцев наблюдал по большей части из окна, нежели вживую. Жёлтые, красные и тёмно-коричневые листья летели с деревьев, всё вокруг было золотистым, солнце – всё ещё тёплым, а вот ветер уже холодным, северным. В этот год мне перестало нравиться лето, возможно, именно потому, что оно ассоциируется у меня с болезнью, слабостью и обречённостью, это было самое несчастливое лето в моей жизни. А осень со своим золотым листопадом стала напоминать мне исцеление, момент истины, момент любви. Да, пожалуй, именно с любовью она у меня и ассоциируется. Что за глупые романтичные мысли лезут мне в голову? Рассуждаю совсем, как влюблённая восьмиклассница. Хотя, не всё ли равно? Могу я себе хоть раз в жизни это позволить? Думаю, да, особенно в такой момент, когда улыбка идущего рядом со мной брата является самой сияющей в мире драгоценностью. Хочу быть с ним всегда, и здесь не место грустным мыслям. Оказавшись в семейном кафе, я выбираю уютный столик возле окна с прекрасным видом на оживлённую улицу, и Егор не возражает, сразу заказывает мне что-то вкусное из меню, не обратил внимания, что именно. Немного заглядевшись на вид улицы, не с первого раза расслышал, как он зовёт меня. - Или, вернись на грешную землю. Ты меня слышишь? - Да? Да, прости… Я отвлёкся. Что ты спросил? – брат смеётся, растрепав немного волосы на моей макушке. - Спросил, сколько баранов в небе. - Что? Каких баранов? Ты сошёл с ума? – смеюсь вместе с ним, на мгновение поймав его ладонь своей и прижавшись щекой к его тёплой коже. Всего лишь мгновение, но этот интимный, безумно тёплый и откровенный жест нежности заставляет стаю мурашек пробежаться по спине, а во взгляде брата проскальзывает нечто иное, не похожее на светящееся в его глазах секунду назад веселье. Что-то наподобие нежности или страсти, я так и не понял – он осторожно отстранил руку и принялся с независимым видом листать меню. Отчасти я его понимаю, наши действия могли привлечь внимание персонала или посетителей. Даже если сейчас более или менее лояльно относятся к однополым отношениям, к возрасту всё ещё остались сильные притязания, а на совершеннолетнего я точно не тяну. Сложив руки на столе и положив на них голову, смотрю на лицо брата и его лёгкую улыбку. - Эй, Егор, - брат поднимает на меня взгляд, полный внимания, и чуть приподнимает брови, - ты когда-нибудь думал о том, чтобы съехать от родителей? – в его взгляде проскальзывает удивление, брат неопределённо хмыкнул и задумался на пару минут. - Да, я думал об этом, не могу же я всё время сидеть на их шее. Но пока что я не представляю, куда мне переезжать. Когда получу диплом и найду нормальную работу, сниму квартиру. - Пусть это будет нескоро, но… - становится немного неловко спрашивать его об этом, я даже как-то застеснялся, но всё же решил спросить. – Я ведь смогу жить с тобой? По лицу брата видно, как он опешил от такого предложения, и от растерянного выражения его лица мне становится смешно. - Или, это… Я не думал о таком. Я о самом переезде-то ещё мало думал. А загадывать мы не можем… Если родители отпустят тебя, то… - не дав ему договорить, я тихо смеюсь, подняв одну руку вверх, жестом прося его не продолжать. - Я понял-понял. Неожиданный вопрос. Я просто поинтересовался. До всего этого ещё дожить надо, верно? – брат с выражением полной растерянности кивает и оборачивается к подошедшему официанту. Тот сгружает с подноса на наш столик какой-то чизкейк и чашку кофе для брата и ставит перед моим носом красивую вазочку с десертом. Поначалу я даже не сразу понимаю, что это такое, вся эта пирамида из фруктов, ягод, крема и сока напоминает больше волшебный воздушный замок, но на самом деле это оказывается мороженое с фруктами. Думаю, из уголка моего рта побежала слюна, а глаза светились, потому что Егор, взглянув на меня, широко улыбнулся и хотел даже, было, сфотографировать мою «моську», как он выразился. Но он не успел, потому что я сразу же набросился на всё это великолепие, начиная уничтожать его по старой детской привычке с макушки. - Вместе с ложкой смотри не съешь, - смеётся брат, неспешно отправляя в рот очередной кусок чизкейка и запивая его маленьким глотком кофе. Эта аккуратность выглядит довольно элегантно, учитывая его фигуру и внешность. Весь из себя загорелый, спортивный и обворожительный мачо так осторожен и сдержан в своих движениях. Это всегда было его способностью – держать лицо на людях. Ещё одна его черта, к которой я всегда стремился и старался догнать и постичь. Не знаю, насколько хорошо у меня получилось, но сейчас мы, наверное, выглядим довольно странно. Я, с упоением и невероятной скоростью уплетающий десерт, и он, весь такой элегантный и снисходительный. Не думаю, что мы красиво смотримся, как пара, скорее, именно братьев и напоминаем. Красивая и утончённая девушка рядом с ним сейчас смотрелась бы уместнее. Хотя, мы ведь и есть братья, верно? Думаю, именно я причина того, что мы никак не можем выйти за эту черту. Я должен этому как-то поспособствовать, но детство всё ещё играет у меня в одном месте, хотя давно пора бы уже начать соответствовать Егору. Когда думаю о том, что однажды, если повезёт, нам придётся показаться на людях вместе, меня дрожь берёт. Я должен поучиться манерам. И пусть это именно он с утра пораньше показывается на кухне растрёпанный и сонный в порванных трусах, но в обществе ему нет равных. Девушки штабелем падают, я знаю. Но обломитесь, коварные ведьмы, я скорее слопаю его, как это мороженое, чем отдам его вам. - Ну, вкусно хоть?- спрашивает брат с довольной улыбкой, осторожно отодвигая от себя опустевшую чашку. - И ты ещё спрашиваешь? Я думал, на всё помещение слышно, как у меня за ушами трещит. Брат смеётся, щурясь по привычке, а я не могу налюбоваться этими маленькими складками возле его глаз, этими длинными пальцами, которыми он потирает виски, этими волосами, которые немного растрепались, потому что непривычно отросли. Он осторожно протягивает ладонь к моему лицу, и я теряюсь, не знаю, что он хочет сделать. Подушечкой большого пальца он осторожно касается уголка моего рта и шепчет одними губами: «Крем остался». Не совсем обдумывая свои действия, кончиком языка слизываю крем с его пальца, а затем легонько прихватываю его губами, немного всасываю его в рот, совсем чуть-чуть, на полфаланги, глядя Егору прямо в глаза, видя, как расширяются его зрачки, затапливая радужку. Моргнув, он словно опомнился, немного резко одёрнув руку. Я смущаюсь, ещё бы, такая откровенность практически на глазах у всех посетителей. Осторожно оглядываясь, убеждаюсь, что моя выходка осталась незамеченной, но всё равно чувствую, как стыдливый румянец расползается по груди, шее, щекам и даже ушам, отчего вжимаю голову в плечи. - Чего нахохлился? – немного неловко улыбаясь, спрашивает брат и жестом подзывает официанта. Он быстро расплачивается, и мы выходим из кафе. Особенно резво оттуда выскочил я, стараясь быстрее покинуть место своего, пусть никем и не замеченного, но всё же позора. Как я мог быть таким неосмотрительным? Забылся? Это в очередной раз доказывает мою незрелость. Пока что я не могу соответствовать Егору в полной мере. Вывод: мне надо скорее взрослеть и перестать уже творить подобные глупости. Брат быстро нагоняет меня и с непринуждённой улыбкой успокаивающе хлопает по плечу. - Прямиком домой? – оглядывая улицу и прохожих бодрым взглядом, интересуется он, а я лишь отвожу глаза, сильнее «нахохливаясь». - Да. Я немного устал… Оставшийся путь до дома мы проводим в молчании, но я не сказал бы, что оно было тяготящим, скорее, просто задумчивым. По брату было не сказать, что он сильно обеспокоен инцидентом в кафе, а я вот продолжал грузиться мыслями о том, что я незрелый малолетний озабоченный идиот. Самобичевание всегда давалось мне с огромным успехом. Едва переступив порог дома, где по обыкновению в такое время никого не было, кроме меня, я оказываюсь прижатым к стене в коридоре, и горячие сухие губы накрывают мои собственные, утягивая в умопомрачительный поцелуй, от которого в животе всё скручивается в тугую пружину, дрожь пробегает в коленях, а мурашки приятной волной прокатываются по спине. Цепляясь за его плечи, я уже мало что понимаю, только стараюсь прижаться ещё ближе, почувствовать его в полной мере, хочется даже залезть ему под кожу, но это невозможно, а хочется ещё ближе, ещё сильнее, ещё откровеннее. Егор крепко обнимает меня за талию, поглаживает тёплыми ладонями поясницу, прижимая меня к своей груди, тяжело дыша. Я чувствую, как вздымается его грудь, как жаркое дыхание опаляет мои губы в перерывах между поцелуями, как нетерпеливо он задирает мою куртку, забираясь под неё ладонями и касаясь ими кожи. Кто бы мог подумать, что однажды вот такие скомканные объятия на пороге собственного дома, когда я буду прижат к первой попавшейся стене, принесут мне столько удовольствия? Неважно. Опустив ладони с его плеч на грудь, нетерпеливо расстёгиваю его куртку, распахивая её, прильнув к нему ещё ближе. В ответ он немного отстраняется, заставляя меня протестующе промычать что-то, потому что безумно не хочется отстраняться от его губ, но он делает это только для того, чтобы стянуть свою куртку, отбросив её куда-то назад, и расстегнуть и снять с меня мою куртку. Прильнув снова к нему, позволяю себе сделать то, чего раньше никогда не делал, считая этот жест очень и очень интимным, - зарыться пальцами в его волосы, взъерошить их, с улыбкой глядя ему в глаза, и снова поцеловать, на сей раз самому проявляя инициативу и беря власть в свои руки, направляя его движения. Чёрт возьми, становится так хорошо, что даже ноги подкашиваются от этой предвкушающей дрожи, хочется запрыгнуть на него сейчас же, в чём я себе и не отказываю. Для Егора совершенно не составляет труда подхватить меня, прижав к себе, и отнести в свою комнату. По пути меня прижали практически к каждой стене, расцеловали во все щёки, вылизали шею и плечи, так что я уже думал, сойду с ума от этой дрожи. Прижиматься горячим пахом к его вздыбившейся ширинке сейчас не кажется чем-то пошлым или стыдным, а наоборот, таким естественным и правильным, будто так и должно было быть всегда, а вся эта дистанция между нами прежде – одна сплошная ошибка. Разве можно как-то по-другому? Разве можно не чувствовать, как он зарывается носом в мои волосы над ушком, обдавая его своим сбивчивым дыханием и заставляя мурашки в очередной раз пробежаться вдоль позвоночника? Разве можно не ощущать, как он усаживает меня к себе на колени, нажимает ладонями на мои ягодицы, прижимая меня теснее к своему паху? Разве можно не выгибаться по-кошачьи, без тени стыда потираясь о него, прильнув ласково поцелуями к его шее? Не понимаю, как я жил без этого столько лет. Для чего я вообще жил? Если эта авария была послана мне судьбой для того, чтобы я осознал свои истинные чувства к брату, то я благодарен ей, искренне благодарен. Я совершенно не испытываю чувства, будто что-то не так, когда задираю его водолазку, стягиваю её и прижимаюсь к его голой груди. Совсем не смущаюсь, когда он расстёгивает мою ширинку, нетерпеливо оттягивает край белья и накрывает своими прекрасными пальцами напряжённую плоть, лаская подушечкой большого пальца впадинку уретры. Не сдерживаясь, издаю такой пошлый стон, что даже на мгновение становится стыдно за столь откровенный звук, но сразу же забываю об этом, как только чувствую, что мой член прижимается к не менее напряжённому и жаждущему ласки члену брата. Он накрывает их вместе своей широкой ладонью, неторопливо водит вдоль стволов, заставляя меня выгибаться, стонать, закусывать губы, нетерпеливо царапать короткими ногтями его плечи и что-то сбивчиво шептать, честно, даже не знаю, что именно. Хочется ближе, сильнее, откровеннее, хочется больше. Не знаю, что это за «больше», но оно есть, точно есть, и мне его надо. Прижимаясь губами к мочке его уха, шепчу что-то, то ли прошу его о большем, то ли прошу быстрее, не знаю. Егор начинает двигать ладонью резче, мои пошлые полу-всхлипы-полу-стоны дополняются его судорожными выдохами и редкими сдержанными стонами, хриплыми и раскатистыми, такими, которые заставляют меня дрожать сильнее. В одно мгновение перед глазами сначала становится темно, потом начинают скакать разноцветные пятна, по всему телу словно проходится волна электрического тока, а потом оно становится будто бы ватным или напоминает желе. Это настолько приятно, что я даже забываю о том, где я, с кем я и что я вообще делаю. Ноги сами собой разъезжаются в разные стороны. Лбом утыкаюсь в плечо брата и дышу сбивчиво, не сразу осознавая, что вовсе не дышу, а скорее стону, выдыхая. Стону довольно громко и пошло, двигая при этом совсем недвусмысленно бёдрами ему навстречу. Следом по спине пробегается другая волна, и за наслаждением приходит стыд. Хочется сразу забиться в какой-нибудь дальний угол и не вылезать из него до конца своих дней. Такой же стыд я чувствовал, когда впервые испытал оргазм во время мастурбации. Со временем это чувство вовсе исчезло, но сейчас, когда я делаю это не своими руками и не один, ощущения такие, будто всё снова в первый раз - так же стыдно и так же хорошо одновременно. Чувствую, как пробегается волнами дрожь по телу брата, как он хрипло дышит где-то над моей головой, как безумно мечется сердце в его груди, и меня накрывает теплотой, усталостью и почему-то уютом. Ощущения сменяются на безумно приятные, будто меня накрыли пледом, дали вкусный кофе и включили хороший фильм. Егор ласково гладит ладонями мою поясницу, приводя в порядок дыхание, и шепчет мне на ушко немного сбивчиво: - Или, малыш… Или… Мне настолько хорошо, что ничего не хочется. Хочется только сидеть вот так подольше и жаться к нему, не отпускать, гладить ладонями его грудь и слушать, как он дышит. Едва приоткрывая глаза, поднимаю на него взгляд, и мои губы тут же накрывают поцелуем, неспешным, отчасти ленивым, тягучим и сладким, напоминающим мёд или патоку. Чувствую, как касаются моих щёк кончики подрагивающих ресниц брата, и это безумно приятно. - Нам надо в душ, - тихо говорит он, а я лишь киваю – мне уже всё равно, пусть делает со мной всё, что захочет. Он поднимается вместе со мной, точно так же, как и до спальни, доносит меня до ванной комнаты. Мне всё лень, состояние нахлынуло сонное и умиротворённое. Брат сам раздевает меня, залезает вместе со мной под тёплые струи душа, прижимает меня спиной к своей тёплой груди, целуя в намокшую макушку, а я только довольно жмурюсь, мурлычу что-то ласковое и жмусь к нему крепче. Как во сне я наблюдаю за тем, как он выдавливает ароматный гель для душа на мягкую мочалку, оглаживает ей мои плечи, руки, спину и поясницу, осторожно проводит ею по бёдрам, стараясь голой кожей не касаться этого места. Не совсем понимаю, почему, но так, наверное, надо. Он целует сзади мою шею, осторожно, сдержанно, даже несколько целомудренно, как обычно целуют супруги, прожившие много лет в браке. Егор выдавливает несколько капель шампуня на свои ладони, размыливает их до пены и зарывается пальцами в мои волосы, массируя кожу, заставляя блаженно прикрыть глаза и чуть откинуть назад голову. Осторожно вымыв меня всего, он быстро ополаскивается сам, пока я наблюдаю за ним, прижавшись спиной к холодной кафельной стене, затем он бережно заворачивает меня в полотенце, тщательно высушивает маленьким полотенцем мои волосы, затем, прижав к себе, немного неуклюжим шагом доходит со мной до моей комнаты и опускает меня на кровать. Открытыми участками кожи чувствую приятные прикосновения к любимому мягкому махровому одеялу, по-прежнему приятно пахнущему ополаскивателем для белья, и уют окутывает меня с головой, я совершенно доволен, впадаю в некое состояние полудрёмы. Брат ложится рядом, обнимает меня за талию, прижимая к себе, и я проваливаюсь в долгожданный, на удивление спокойный сон, чувствуя, как тихо сопит Егор, уткнувшись носом в мои волосы. Просыпаюсь я через несколько часов, в прекрасном настроении. Просыпаюсь от того, что слышу, как возвращается домой папа. Удивительно, что я так долго проспал, даже пропустил возвращение мамы с работы. Егора рядом нет, но это вполне понятно. Было бы довольно странно обнаружить нас в одной кровати, совершенно раздетыми, обнимающими друг друга. Заглянув под одеяло, обнаруживаю, что Егор натянул-таки на меня пижамные штаны, пока я спал. Невольно хихикаю, когда в голове проскальзывает мысль: «Ох, какая забота, это так мило». В памяти не сразу всплывают события этого дня. Только когда я уже был полностью одет и собирался уже, было, выйти к отцу, натягивая носки, воспоминания окатили меня, как ведро холодной воды. Будто иголки впились в кожу, и я застыл, поледенев. Как я теперь покажусь на глаза родителям? Руки начинают трястись, а взгляд в бессилии заметался по комнате. Как же так? Что я буду делать? Слышу, как мимо моей комнаты проходит отец, Егор бодрым голосом приветствует его на кухне, мама что-то щебечет воодушевлённым тоном, и мысль о том, что я тут совершенно не к месту, мечется в голове, давя на виски ноющей болью. Как Егор может быть таким спокойным сейчас? Как он смог абстрагироваться от этого? Почему я не подумал о последствиях раньше? Хотя, что я мог? Ничего… Я бы всё равно не отказался от того, что произошло сегодня. Это словно был сладкий сон. Если это, конечно, не был просто сон. Не был же? Голова отчего-то кружится, ноги немного дрожат, а пальцы не слушаются. В целом это состояние напоминает мне ощущения, как после трёх-четырёх дней совершенной голодовки, а со мной и такое бывало ведь. Чувствую себя то ли рыбкой в аквариуме, то ли космонавтом в невесомости, то ли частицей в вакууме. Слух притупился, зрение непривычно обострилось, тело слушалось плохо, и меня беспрестанно шатало, даже пока я шёл до двери. Дальше я старался выровнять свою походку, пока шёл до кухни. Там моё присутствие заметили не сразу. - Илиан, да ты бледный, как простыня, - удивлённым тоном обращается ко мне отец, забыв про приветствие, и быстро встаёт со своего места, поддерживая меня за плечи. – Тебе нехорошо? Отрицательно мотаю головой, сдвинув брови, и усаживаюсь на табуретку, чтобы меня хотя бы шатать перестало. - Нет, пап, всё нормально. Просто немного кружится голова, - обеспокоенно глядя в мои глаза, мама ласково гладит меня по щеке и проверяет ладонью температуру. - Точно, малыш? – она стоит вся такая милая и домашняя, в фартуке и с венчиком в руке. - Точно, мам, всё нормально. Скоро пройдёт. Просто я спал. Отец привычным жестом взъерошивает мои волосы, садясь обратно на своё место, и продолжает разговаривать с мамой о том же, о чём и раньше. Я их почти не слышу, их слова доносятся до меня, как из-под толщи воды. Всё, что для меня сейчас важно, это поймать взгляд брата, найти в нём поддержку, и тогда, быть может, мне станет хотя бы немного лучше. Егор сидит у окна, переводя улыбчивый взгляд с мамы на отца, и внимательно их слушает. Затем бросает на меня короткий, но уверенный и полный ласки взгляд, и с моих губ срывается тихий вздох облегчения. Всё хорошо, он не жалеет. В его взгляде только уверенность и поддержка, он ведёт себя совершенно естественно, и это вселяет в меня силы. Пелена и вправду спадает. Я начинаю нормально слышать голоса родителей, зрение притупляется, и всё вокруг становится привычно немного расплывчатым. Я с не меньшим вниманием, чем Егор, начинаю слушать их разговор. Всё как обычно: мама жалуется на казначеев, отец смеётся и просит её не горячиться. - Сегодня у нас пюре с курицей. Или, даже не отпирайся, тебе придётся съесть его. Хотя бы маленькое блюдечко, - мама смотрит на меня серьёзно и одновременно ласково, ставя передо мной чайное блюдце с ароматным горячим картофельным пюре. Я улыбаюсь благодарно и совершенно не собираюсь спорить. Пусть я сегодня уже и наелся, но сделать маме приятно никогда не жалко. За ужином Егор воодушевлённо рассказывает родителям о моей сегодняшней поездке, после чего мама привычно начинает суетиться и беспокоиться, а отец с выражением гордости на лице хлопает меня по плечу и довольно кивает. - Без предупреждения больше таких поездок не устраивать! Ты понял меня, Или? - Да, мам. Прости за беспокойство. Но со мной, правда, всё в порядке, - широко улыбаюсь, отодвигая от себя уже опустевшее блюдце. После ужина все разбредаются по своим делам: мама с папой заседают в зале возле телевизора, погружаясь в свой любимый сериал, а Егор уходит в свою комнату, оставляя дверь приглашающе открытой. Не могу не воспользоваться такой возможностью. Тихо захожу в его комнату и аккуратно прикрываю за собой дверь. Брат сидит перед компьютером и, обернувшись ко мне, обворожительно улыбается, протягивая мне руку. - Иди сюда. Вложив свою ладонь в его, немного смущаюсь от такого жеста, но всё же послушно забираюсь к нему на колени, привычно прижимаясь худой спиной к его широкой, горячей и уютной груди. Снова накрывает это ощущение защищённости и покоя, будто я нахожусь как раз там, где и должен. Мы ничего не делаем, ничего пошлого. Егор просто перехватывает одной рукой меня поперёк живота, прижимая ближе к себе, а второй рукой сжимает мою ладонь, переплетая наши пальцы. Он включает довольно хороший детективный фильм, и мы так и сидим в молчании и в полном внимании к тому, что происходит на экране, он – прижавшись подбородком к моей макушке, я – полностью растворившись в его тёплых объятиях.