L'ingenuitа

Итак, восемь. Пора начинать осуществлять первый пункт моего плана по разрушению спокойствия в отделе. С крыши все великолепно видно, а если спуститься пониже, то ещё и слышно. Стажер приоделся, счастливый такой, видимо это всерьёз. Это к лучшему. Если леди не смогла привлечь внимания к себе, то она уйдет в тень, но месть не заставит себя ждать. Возможно, надо было слегка помучить их, но результат нужен уже сейчас. Чем раньше, тем лучше. А потом можно будет и Легендарным заняться. Тоже мне, интриган старый. Уже Смерть знает, сколько топчет землю, а всё туда же. Какой экземпляр, просто закачаешься… Может ну Спирса и Михаэлиса? Будет куда интересней попробовать свой метод на Легендарном. Мысль! Ведь после месяца развлечений не мудрено заскучать, а это тоже развлечение, при всем этом очень рискованное, буквально хождение по лезвию бритвы, а это то, что мне нужно. Только вот проблемка… А если возьмет и согласится? Как потом быть? Да нет, глупости какие, но эта его восхитительная непредсказуемость может завести меня в такие дальние дали... Риск слишком велик, но надо попробовать обыграть его. Буду надеяться, что все не зайдет слишком далеко и любопытственно, опять же. Так, все, не отвлекаться. Цель на месте. Как мне эта игра нравится, просто прелесть. Спирс тоже почти на месте. Главное, чтобы они не услышали шаги и не додумались поднять глаза. Теплый летний вечер, легкий ветерок, который ласкает своими прикосновениями… Самое оно. Хотя, я предпочел бы дождь и грозу, но когда все проходило идеально? Так, Спирс хорошо подготовился, просто идеальный мужчина. И эти белые розы… Когда только успел? Ах, все же жнецы — бывшие люди, а значит, что ничто человеческое нам не чуждо, а также, что потребность любить и быть любимым остается. Это печально и прекрасно одновременно. Если бы все было немного по-другому, я бы не сидел сейчас на этой крыше, согнувшись в три погибели, и не наблюдал бы, как мой бывший возлюбленный, счастливо улыбаясь, дарит букет роз моему стажеру. Так нежно целует, так мило краснеет… Пусть будут счастливы. Больно. Как же больно смотреть на это милое маленькое счастье, обретенное двумя близкими мне жнецами на двоих. Ничего. Время пройдет, а на сердце останется только небольшой рубец, который будет ныть, и напоминать об этом снова и снова. Я так же буду ходить по этой земле, улыбаться, иногда даже искренне, и никогда не пожалею о том, что отдал свое возможное счастье другим. Стоит ли рушить их жизни ради эгоистичного желания обладать и невзаимных чувств? Нет. Когда-нибудь меня погубит моя мягкость, ведь, наверное, стоит сражаться за своё счастье до конца. — Что, Грелль, всучил Спирса Рону? Поздравляю, альтруизм в наше время так редок. Тем более так искренне желать этого… — А, Гробовщик,— почти прошептал я, все еще глядя вслед обнявшихся жнецов. Холодный свет луны освещал им дорогу, выхватывая из тьмы мелкие детали. — Не нужно, — мягко прошептал он мне на ухо, чуть касаясь его губами. Я вздрогнул и развернулся к нему. Он слабо улыбнулся и развел руками. — Как ты там рассуждал? Жизнь зачастую совсем несправедлива, но, может, стоит посмотреть вокруг? — Ты не понимаешь, — ответил ему я, — не могу больше верить, не хочу любить. Так пусть хоть они будут счастливы, пусть в этом мире станет на одну любовь больше. — Наивное дитя, — с нескрываемой иронией обронил он и прижал меня к себе. Я положил голову ему на плечо, и мы стояли так некоторое время. Меня обуревали противоречивые чувства. Разум говорил, что снова вверять себя кому-то глупо, а глупое сердце советовало попробовать, поддаться желанию и хотя бы на миг ощутить что-то, кроме боли, надежды и бесконечного ожидания. — Пусть так,— все же нашел я в себе силы ответить на это заявление, — но всё же… — Столько прожил, но не загнил и не сдался, с упорством устраивая чужие судьбы только для того, чтобы любовью в мире стало больше. А сам? Когда ты будешь хоть немного думать о себе? Не идти без оглядки в пекло? Когда, ответь мне Грелль, когда? — с какой-то горечью спрашивал он. — Зачем? — ответил вопросом на вопрос я, чем поверг его в шок, а потом и в ярость. — Сколько раз ты называл Спирса бесчувственным чурбаном, который ничего не видит вокруг, кроме своей работы, но сам-то на себя со стороны не хочешь посмотреть? Ты можешь сделать первый шаг, но потом, подобно слепому, в нерешительности останавливаешься, не видя руку, которую протягивают тебе. Оглянись вокруг, тобой восхищаются, тебя боятся, тебе подражают, а ты готов заботиться о всех, кроме себя. — Гробовщик… — наконец-то озарило меня и от этого озарения мне стало плохо. Я не смогу. С моей репутацией я могу только навредить. — Я люблю тебя, Грелль,— тихо, но твердо сказал он, — хочешь ты того или нет, но больше ты никогда не будешь одинок. — Но… — Ничего не желаю слушать, — он строго посмотрел на меня. Против моей воли по щеке скатилась одинокая слезинка, которую он бережно смахнул, прошептав, — Грелль, мой глупый Грелль. — А как же пари? — все ещё не желал поддаваться я чувствам. — Все уже готово, — ответил посторонний голос, и я резко отпрянул от Легендарного, при этом чуть не свалившись с крыши. Позади нас стояли Уильям и Рональд, но в каком виде… Оба были перемазаны в чем-то и были явно довольны. — Краска, — догадался я, — вы все знали! — Грелль, — торопливо начал оправдываться Рон, — вы с Гробовщиком так друг на друга смотрели, при каждой встрече воздух искрил. Ну, я и подумал, что, возможно это будет лучшим вариантом. Уильям согласился, а… — Понятно, — вздохнул я и поинтересовался,— что натворили? — Творил я,— подал голос Уильям и усмехнулся. Я удивленно взирал на него и не знал, чему теперь в жизни удивляться. Это же надо: Спирс и пакости! — А мы помогали, — в голос сказали Рон и Легендарный. Меня окончательно отпустило, и я подумал: почему бы и нет? А уж когда я предСпирса за так называемым творчеством, то меня начал душить хохот. Кажется, я знаю, что они натворили. Это в студенческие годы бытовала такая шуточка и бытовала достаточно долго. Мазали мы, студенты-раздолбаи стулья одной замечательнейшей вещью. Есть такая интересная краска, которая очень долго сохнет, не имеет запаха, а цветом она точно такая же, как сиденья у всех стульев в Департаменте. Было такое, золотые годы. — Ну вот, — удовлетворённо улыбнулся Гробовщик, перекинул меня через плечо и, махнув рукой, жнецам, спрыгнул с крыши. Я даже не вскрикнул, хотя было страшно. Вырваться обозначало бы самоубийство. А в лавочке нас ожидал ужин и свечи. Красные. И тарелки, и салфетки. Вот и все, Сатклифф, допрыгался. Теперь не убежишь. — Грелль,— промурлыкал он, снимая с меня пиджак и бросая на гроб, — как тебе ужин? — А я надеялся тебя переиграть, — честно признался я, снимая галстук и расстегивая верхние пуговички. Он весело рассмеялся и пожал плечами: — Ты переиграл меня при первой встрече, потом, можно считать, я прыгал под твою дудку, доволен? — лукаво спросил он у меня и я рассмеялся. Пошутил, тоже мне. — Ага, — ответил я, задумчиво созерцая одинокий стул около стола, — а где мой стул? Он хихикнул, сел и похлопал по коленям. Я возмущенно фыркнул, но потом решил отыграться. Откинув косу с плеча, я, изящно покачивая бедрами, прошел к столу. Он как-то хищно осмотрел меня, и я снова почувствовал себя котёнком, который решил идти против вожака. Ну, ничего, где наша не пропадала? Хотя бы колени ему отдавлю и то соль. Аккуратненько присел и передумал. Зато у меня возник другой план. Я максимально пододвинулся к нему, немного поёрзал, устраиваясь, на что он только что-то сбивчиво прошептал, и приступил к еде. А он лишь вздрагивал, когда я пытался устроиться поудобнее. В конце концов, когда я уже решил, что с него хватит и вообще давно пора спать, он схватил меня за талию и хрипло прошептал: — Грелль, я ведь не железный, — он облизнул пересохшие губы и посмотрел на меня взглядом голодного тигра. В зеленых глазах разжигалось пламя, от силы которого становилось немного не по себе. Я попытался встать, но он удержал и со стоном спросил,— что же ты со мной делаешь? Его руки скользнули под рубашку, я вздрогнул и подался навстречу его прикосновениями. Дыхание сбилось, и я окончательно сдался, приникая к его губам, которые имели привкус вина. Так вкусно и соблазнительно сладко… Невозможно удержаться, когда так близко. — Ты такой податливый,— хрипло шептал он, освобождая меня от рубашки и сдергивая очки. Я уж хотел возмутиться, но он снова поцеловал меня, окончательно лишая воли к сопротивлению. От прикосновений сносило крышу, все мысли пропали, оставляя место только жгучему наслаждению. Как-то быстро он избавился от своего балахона, оставаясь в одних штанах. Небрежным движением Гробовщик смахнул посуду со столика и, посадив на него, опустился на колени. Туфли полетели в разные стороны, а руки нежно прошлись по внутренней стороне бедра. Я всхлипнул и выгнулся навстречу, пытаясь прижаться к нему как можно сильнее. Легендарный встал между разведенных ног и, спускаясь дорожкой поцелуев вниз, и почти полностью уложил меня на стол. Рывок и пуговичка отскочила, а брюки были приспущены. — Гробовщик, умф,— подавился я стоном, когда он начал настойчиво ласкать меня снизу рукой, выписывая языком узоры на моей груди,— позволь мне… тоже подарить тебе удовольствие. — Мне все нравится,— облизнулся он, чуть ущипнув за сосок, на что я лишь прерывисто вздохнул и попытался приподняться, чтобы расстегнуть его брюки. От моих прикосновений Легендарный зашипел и запрокинул голову назад. Я окончательно сел, а потом соскочил и прижал его к столу. Его стон стал для меня лучшим ориентиром, и я, окончательно спустив с него штаны лукаво спросил: — Можно? — при эти словах он дернулся и, сглотнув, ответил: — Тебе можно все… Я самым кончиком языка провел по напряженному стволу и увидел, как длинные пальцы до побеления сжали край стола. А может мне показалось, без очков все расплывалось и казалось нечетким, но его тяжелое прерывистое дыхание и стоны говорили мне куда больше. Я даже немного увлекся, потому что момент, когда меня вздернули и завалили на многострадальный стол, я пропустил. Он облизнул мои пальцы, скользя языком по подушечкам пальцев и слегка покусывая их. От каждого движения меня била дрожь, а сознание настолько затуманилось, что я даже не понял смысла фразы: — Растяни себя, — такая порочная улыбка. Такие сладкие губы, ради этого все, что угодно, хоть душу, хоть тело. Все. Дальше все было покрыто сплошной пеленой желания и страсти. Я самозабвенно отдавал самого себя, но чувствовал, что взамен получаю то же самое, только больше, много больше. Каждый жест, каждое движение говорили за нас и слова были не нужны. Зачем? Всё и так понятно. Почти болезненная нежность, которой наполнялось сердце всякий раз, когда руки и губы дарили ласку. И, возможно я преувеличиваю, но в тот момент мне показалось, что сердца наши бились в унисон…