Бомба замедленного действия..

      Этот непонятно откуда взявшийся идиот всегда был почти пустым местом для Дейдары; громкой, да, но абсолютно не мешающей невидимкой, скитающейся по их убежищу в деревне Дождя в абсолютном безделье. Он был придурковатым и несуразным, взрослым ребенком в самом плохом смысле этого словосочетания. Он не был милым, как дети, но был невыносим, как они, не был любознательным, но любил играть на чужих нервах повторяющимися глупыми вопросами с полным отчетом своих действий, подчас как и они, он не слушал никого, как истинный ребенок, но при этом никому и не подражал, как делают все адекватные маленькие люди. Он был ребенком и точно не был им. Дейдара подозревал в нем психические отклонения, но гложился сомнениями — ведь лидер не мог никого взять без умысла и подтекста. Все это не сходилось, но до определенного момента никоим образом его не касалось. Тоби не мешал. Сначала. Сначала он только вызывал острое — острейшее — недоумение, потому что просто как это существо умудрилось попасть в организацию? Был раньше знаком с лидером? Спас ему жизнь? Познакомил его с Конан? Может друг детства? Дейдара упрямо не верил, что Тоби имел хоть какие-то достоинства, а значит все дело в связях. Потому что придумать размер его очень скрытых талантов, чтобы лидер хотя бы просто допустил мысль о том, что Тоби может быть часть Акацуки, не выходило, таких умений не могло существовать в мире, а значит... это что-то личное.       Эти лениво появляющиеся вопросы были редки, но все же были. Они туманом проносились в голове Дейдары, когда мимо вихрем проносился Тоби, и так же, как Тоби исчезал с его глаз, они — вопросы — покидали его голову. Так было до тех пор, пока однажды это существо не заменило его Сасори-но Дану, пока однажды «вечный» напарник Дейдары ни умудрился умереть, отдавшись своей старой бабке. И где, спрашивается, было его хваленное искусство в тот момент? Дейдара не мог понять, как такое случилось, не мог этого принять; он был так зол на кого-то второй раз в своей жизни: в первый — на Итачи в их незабываемую первую встречу. Сейчас же он испытывал вторую порцию самой настоящей неискоренимой злобы на мастера марионеток за то, что тот оставил его; за то, что теперь его заменят каким-то полоумный кретином, которого надо терпеть и не замечать изо всех сил. И почему-то даже мысль о том, что более никто не будет спорить с ним насчет искусства не радовала, она ещё более печалила — он остался вне конкуренции.       На самом деле Дейдара ещё с самого своего детства был очень падок на разного рода привычки: если его одежда во время миссий приходила в негодность, то покупалась точно такая же, проверенная временем; если одеколон заканчивался, то брался только тот, который был куплен в первый раз, еще в 14 лет; лак для волос? только проверенный; лак для ногтей? слава Ками, в их организации цвет фиксировался за человеком, ну а если выбор руки при мастурбации, то несомненно левая, хотя он был правшой; и если напарник, то только Акасуно-но Сасори. Но, кажется, выбирать в этом вопросе уже не приходилось. Из-за этого всего было трудно.       Тцукури никогда не хотел признавать в себе эти пагубные и явно к добру не ведущие привычки, ведь привязывание к чему бы то ни было в мире шиноби является роковой ошибкой, даже если это просто рука или человек. Он ненавидел себя за эту черту характера, хотя бы потому, что «привычка» сама по себе была сродни вечности, чему-то неиссякаемо-долгому, а вечность — это совсем не искусство, совсем не красиво, просто ни капельки; это было слишком в стиле Сасори. Дейдара гневался на себя каждый божий день, когда брызгал воздух около себя одеколоном с утра, чтобы не запах, а только намек на него, каждый раз, когда надолго уединялся в душевой, когда надевал свою одежду, потому что всё это — грёбаные привычки, которые он в гробу видел, можно даже сказать в буквальном смысле — всё это каждодневно напоминало о Сасори — о вечном мастере марионеток, который уже никогда не посмотрит на него с утра с легкой дымкой превосходства в холодном взгляде теплых шоколадных глаз, не оборвет их разгоравшийся спор на полуслове блондина, чем ещё больше разозлит его. Дейдара раз за разом проглатывал огромный ком в горле, когда начинал вспоминать его и их совместное времяпрепровождение, то, чего больше никогда не будет; вместе с Тоби он чувствовал себя на месте угрюмого и молчаливого Сасори, как будто они все поменялись местами.       В тот злополучный день у Дейдары всё, абсолютно всё и сразу пошло наперекосяк, начиная с просыпания важной миссии, за которую Пейн мог и голову невзначай открутить, и экономией малого количества времени по максимуму, продолжая порезанной щекой во время спешного бритья и разодранной случайно штаниной брюк для сна, а также абсолютной классикой — пропущенным постным завтраком от Конан, без еды всё становится вообще не в радость, даже без такой еды. И заканчивая это вообще полным крахом — в ванной ему уединиться не дал вечно спешивший и суматошный нынешний напарник, который начал тарабанил в дверь, как только она закрылась (откуда он вообще взялся?), ладно ещё с этой дрочкой, ведь даже облегчить нужду по-человечески мешал, и порезался он именно из-за него. А вообще утром это была очередная идиотская привычка Дейдары и, что главное, чуть ли не самой обязательно выполнимой привычкой.       После такого успешного начала дня, парень возненавидел не только себя, но еще и всех встречных-поперечных, попадающихся на его с Тоби долгом пути, а Тоби, к слову говоря, больше всех их вместе взятых. Именно напарник выводил его из себя больше всего на этом свете, просто кипятил в нем кровь и чувство ярости. Хотелось соорудить себе плотный кокон из своих мыслей о ненависти и путешествовать в нем, чтобы никто не путался под ногами, чтобы не видеть, как всякие недалекие начинают свои экспрессивные пляски посреди пыльной дороги, заставляя столбы грязи подниматься в и без того спертый, грязный воздух, пропитанный донельзя отчаянием Дейдары. Лучше быть в душной неволе чего-то неестественно сотворенного, чем идти и выслушивать всё, что творит Тоби, чтобы невольно смотреть на его детские выкрутасы.       Прохладный вечерний воздух был наполнен горьким дымом и копотью после прошедшей операции по убийству шиноби, обладавшего некой ненужной для него информацией; на его залитой кровью голове поблескивал помятый знак Конохи. На бархатный луг постепенно опускались мрачные тени уходящего дня. И в конце всего этого Дейдара наконец полностью уверился в том, что его напарник — полнейший и неизлечимо больной идиот, который не смог выполнить до безумия простое указание — вовремя уложить его бомбы под землю. Тоби чуть не испортил им всю операцию. В итоге, пришлось действовать наобум и рисковать лишний раз, да и потрудиться немало. Ушло в два раза больше глины, а он ещё не успел пополнить свои припасы, тратя едва ли не последние остатки.       И сейчас Дейдара был просто в бешенстве, он стоял напротив этого припадочного дурака, разливаясь, словно вулкан, поливая его тоннами грязи и матеря на чем только свет стоит, а между резкими, задевающими репликами кидал в несчастного Тоби бомбами всех мастей, изводя свою последнюю глину. Блондин орал продолжительное время, пока к их ногам вплотную не подползли сумерки, пока на небе не колыхнулись первые яркие звезды. Он, не замолкая ни на секунду, выпуская весь накопившийся ещё со смерти Сасори пар, обвинял во всех своих проблемах нового напарника в чудной солнечной маске.       Ночь уже начинала биться в болезненной истоме, когда подрывник наконец понял, что перегнул палку. Это маленькая истина дошла до его истеричного сознания только тогда, когда Тоби вдруг перестал кривляться и орать в ответ, что Дейдара-семпай очень плохой мальчик, когда перестал вообще кричать так, будто правда мог умереть от этих бомб, когда перестал перепрыгивать с места на место, проделывая гимнастические кульбиты, неумолимо размахивая руками, будто они были резиновыми. Когда Тоби внезапно просто остановился, заткнувшись и пропуская весь запущенный в него залп смертоносных бомб насквозь, — именно в тот момент Дейдара краем бушующего разума понял, что что-то не так, и пришёл, наконец, в свое обычное более-менее адекватное состояние. Он сконфуженно прикрикнул ещё раз, для верности, так сказать, и окончательно убедился, что его напарник внезапно «сломался»; стало отчего-то совсем уж не по себе. Тоби невозмутимо стоял в метре от некогда нервного подрывника и просто смотрел на него едва поблескивающим взглядом в обычно всегда чернильном вырезе для глаза. Его немое, выцветшее спокойствие было настолько пугающим и необычным, что Дейдара потерял всякий дар речи, чувствуя медленно расползающиеся мурашки.       С каждой прошедшей удушающей секундой молчания Дейдаре было всё тяжелее скрывать свой вдруг появившийся страх и внезапную паническую дрожь, он старался держаться достойно, отчаянно хватаясь за ускользающую мысль, что это всё тот же ни на что неспособный дурачок Тоби; разве что-то успело измениться? А упругий ветер всё увереннее наплывал и шершавил истлевающие на глазах минуты немого, кричащего разговора, превращая их вечность.       Когда в отверстии маски Тоби нещадным огнем блеснула алеющая искра, когда длинный хвост блондина резко взметнулся ближе к чернеющему небу, будто стараясь быть дальше от всей этой ситуации, когда нещадный вихрь ветра ударил в полное непонимания лицо, тогда-то он понял по-настоящему всю гиблость своего положения. Ведь в единственный миг Дейдара мог поклясться всеми Богами Вселенной, что это был проклятый шаринган Учих; глаз, способных на такое, он боялся больше всего на свете, и сейчас, в это утекающее сквозь пальцы время, он молился, чтобы всё это ему показалось, он молился, ощущая табун мурашек, прошедшихся от начала позвоночника до кончиков его пшеничных волос и понимал, что если всё так, как он увидел, то он уже попался.       Зажмурив глаза и в панике вдыхая дурманящий аромат растущей где-то невдалеке акации, будто запах мог спасти его от всех проблем, Дейдара боялся смотреть в реальность, особенно боялся увидеть, что эту реальность у него отобрали. Но видеть ему и не пришлось, он физически ощутил, как всё его тело одним скачком прибило к стене; мышцы окоченели и утратили всякую возможность двигаться. Он в непонимании был вынужден распахнуть блестящие стеклом глаза, видя перед собой только мрачное пустое пространство. Все его надежды рухнули одним мгновением, рассыпались пеплом многочисленных вопросов; стало ясно только то, что что-то все же успело измениться и что он многого не знал о своем новом напарнике. От этого незнания стало плохо.       Вздох облегчения вперемешку с застывшим ужасом встал у парня в горле, когда он заметил в этой непроглядной мгле едва различимый силуэт Тоби — его мелькавшие багровые облака на плаще и кровавую точку шарингана. Блондину казалось, что Учиха не шёл, а будто невесомо плыл к нему, едва ли касаясь пола; хотя Дейдара вообще сомневался, что тут есть пол, что тут вообще что-нибудь есть. А хозяин данного гензюцу шёл к нему абсолютно неспешной, прогулочной походкой, показывая кто тут «царь и Бог» и степенно подходя всё ближе, заставляя сердце Дейдары с остервенением ускорять темп, пока, наконец, он не оказался вплотную к своему пленнику.       Дейдара старался взять разбушевавшиеся эмоции под контроль и трезво оценить ситуацию, не показывать своего явного страха. Он старался как только мог, но ситуация проясняться не хотела, поэтому оставалось только вспомнить давешне услышанную фразу: «Лучшая защита — это нападение» — и, упрямо заталкивая свой ужас куда подальше, начинал «атаковать», сотрясая воздух бессмысленными угрозами в сторону замершего Тоби. Однако его волны напускного бесстрашия неумолимо разбивались о могильное спокойствие его напарника.        — Дейдара-семпай, — начал Тоби, делая ударение на приставке, — кажется, вам пора понять, кто имеет в нашей паре настоящую... власть.       Блондин задержал дыхание, прокручивая в голове голос своего напарника: пугающий голос, томный и душистый; голос, пахнущий переливающейся силой и мятой. Но не успел он как следует зацепить свои мысли за что-то, как его голову пронзила раздирающая в клочья боль, будто миллиметр за миллиметром в его череп входили осколки размером с палец, проникая всё глубже, затягиваясь и разрывая изнутри кровяные сосуды. Осколок за осколком, минута за минутой, складывающаяся в часы. Дейдара кривил рот, не позволяя себе кричать, но сдавал позиции унизительно быстро, проигрывал власти шарингана и спокойной, маниакальной ярости Тоби. Он кричал, пока мог, пока горло его было способно издавать звук, пока он мог чувствовать боль, он кричал до последнего и ненавидел за это и себя и Тоби, ненавидел последнего за его молчаливое присутствие, за то, что он был палачом и упивался своим положением. И ненавидел себя — за слабость и за глупость. После продолжительных пыток болью, Дейдара мельком, на краю какого-то очередного осколка, перед ослепляющей очередной вспышкой, вспомнил свои давние размышления:       «Это связи».       Вспомнил и зашелся хриплым кровавым смехом. Он кричал, пока он не начал чувствовать себя не очень свежим покойником, и как только почувствовал и поверил, что ему не выбраться из этого гендзуцу, то начал высмеивать свою откровенную глупость и недальновидность, свою молодость, сыгравшую с ним очень злую шутку.       В тот же миг осколки исчезли так же внезапно, как и появились. Дейдара кривил губы печальной ухмылкой и ждал дальнейшей экзекуции. С Учихами ничего не бывает вот так просто, он был знаком с Итачи и был уверен в своих устойчиво отрицательных мыслях в сторону этой семейки. С трудом он поднял навалившуюся свинцом голову и глянул на Тоби из-под своих светлых аккуратных бровей, сразу же встречая ответный чернильный, будто хмельной взгляд, медленно перекатывающийся по его лицу. Сквозь безразличие темными жилками проступала злоба. Затишье.        — Тоби, — прохрипел Дейдара, всматриваясь в ничего не выражающую маску, — кто ты, чёрт возьми, такой?       Вывернутые плечи адски ныли, суставы пульсировали, голову все еще остаточно разрывало, желудок скручивало спазмами. В конце концов, он понял, что бояться сейчас уже бессмысленно, надо было бояться его силы раньше, надо было почувствовать её и начать бояться ещё в первый день их знакомства, надо было смотреть сквозь шелуху, сквозь маску и ребячество, потому что лидер не так прост в наборе "персонала", за каждым стоит "нечто". Осознание собственной глупости притупило все остальное, позволяя стыду завладеть разумом. В данный момент страх — это до безобразия поздняя эмоция, которая ничем не поможет, и ее уже даже не надо было унимать. Дейдара опростоволосился и был готов платить за свои ошибки. Как шиноби, как член Акацуки и как мужчина.       Тоби, тем временем, слегка наклонился к застывшему камнем лицу подрывника, снимая с его влажного лба перечеркнутый протектор Камня, начиная задумчиво теребить его в руках некоторое время. Расплывавшаяся туманом тишина давила на уши блондина, беспокойство тихонько колыхалось на привязи глубоко внутри, он старался выровнять сбитое болью дыхание и прислушивался к ровному биению чужого сердца, это успокаивало. Наконец Тоби, мысленно с чем-то согласившись, протянул протектор обратно к лицу блондина, зафиксировав его не на лбу, а на глазах.        — Это чего ещё такое, я не понял?       Но не успел он как следует озвучить свои протестующие против слепоты мысли, как боль, в этот раз уже прямо в затрепыхающем сердце, заставила резко заткнуться и начать часто и глубоко глотать сухой воздух маленькими порциями, стараясь утихомирить вспыхнувшие кострище в груди. Сердце будто останавливалось, с натугом пытаясь прокачать еще хотя бы немного крови, глухие удары, раздававшиеся в висках, стали учащенными, но с некими пробелами. Ощущение приближавшейся смерти затопило рассудок Дейдары, он сквозь спазмы прошипел о том, что всё понял и облегченно выдохнул, почувствовав, мирно забившиеся сердце и отступавшую боль.       Тоби довольно усмехнулся, крепче завязывая узел на затылке. Он медленно снял перчатки с рук и убрал их в карманы, на секунду замерев, всматриваясь в обеспокоенное побледневшее лицо Дейдары. Обито любил чужой страх более всех других человеческих эмоций, он хотел смаковать его дольше, но с сожалением заметил, как блондин начал усиленно его подавлять, храбриться и ненамеренно злить своего напарника всё сильнее. Тоби с садистским наслаждением провел холодными пальцами по бледной щеке Дейдары, наслаждаясь непроизвольным содроганием хрупкого тела напротив. Он ухмылялся всё сильнее, ощущая полную власть над тем, кто непозволительно часто злил его до предела. Играться надоело. Он легонько отодвинул маску в сторону, открывая свое злорадное лицо.       Дейдара хотел сжаться до размера атома, раствориться в этом необъемном пространстве, исчезнуть в один миг, как истинное искусство. Но оставалось лишь в немом бессилии жмурить глаза и ждать своего приговора, он думал о новой порции боли, боли, от которой не получалось никак абстрагироваться, от неё невозможно уйти или отвести мысль, она била со всей силы по незащищенному сознанию, ломая все барьеры. И подрывник просто ждал, соглашаясь со своей излишней грубостью, со своими ошибками. Но когда его красных от прилившей туда крови, искусанных губ коснулась невесомая ухмылка Тоби, он резко забыл, как дышать, в ужасе распахивая глаза, встречая впрочем лишь клубившуюся тьму. Обито невесомо провел своими приоткрытыми губами по потрескавшимся и сухим губам напарника, упиваясь его паникой, впитывая её, все сильнее в экстазе его эмоций, надавливая на жесткие губы, ловя его мелкие от ужаса вздохи.       Ещё секунда, и Обито позволяет своему отточенному годами самоконтролю пойти трещинами, он с грубостью впивается в податливые губы Дейдары, слыша его протестующие всхлипы, физически ощущая его шок, иглами выступающий на его коже. Он чувствует пробежавшиеся мурашки, улавливает движение — плотно сжатые кулаки. Да, он даст ему немного свободы, совсем чуть-чуть, но только лишь для того, чтобы почувствовать ещё больше эмоций, выходивших вместе с испариной через поры тонкой кожи.       Обито грубо схватил Дейдару за плечи, прижимая к себе плотнее и осознанно давая ему полную свободу действий, которую можно было, к счастью, слегка все же контролировать. Он целовал его всё глубже, всё с большим остервенением, отчего-то вспоминая такую же хрупкую, как блондин, Рин, такую же беззащитную и маленькую, словно изящный ликорис. Обито питался колыхавшимся непониманием напарника, упивался своими воскресившими воспоминаниями и был в этот момент приближен к счастью.       Дейдара, чувствуя немаленький напор разгоряченного Тоби, стушевался; стыд, словно невымывающееся пятно крови, разливался все сильнее. До того мертвенно-бледное лицо стало покрыто крупными красными пятнами, глаза чертовски слезились от ощущения полного унижения, от того, что им явно пользовались, он не знал, что ему делать и как остановить своего спятившего напарника. Но ещё сильнее он запаниковал, когда резко почувствовал приятную негу в паховых мышцах, когда от явного возбуждения начал вставать член, а рассудок мало-помалу одурманивался. В тот самый момент прозрения, он вздрогнул пуще всего прежнего и, резко поняв, что его давно уже не держат, дернулся, что было силы, назад, наплевав на последующее наказание и боль.       Направив чакру в руки, он как можно быстрее сорвал с туманных глаз повязку, пытаясь всмотреться в пространство и найти Тоби, но всё кружилось и слезилось, очертания расплывались, и он отборно матерился сквозь зубы, возвращая себе привычную спесь, пока не получил крепкую пощечину в скулу, которая мгновенно сбила с ослабших ног. Дейдара ещё раз выматерился, в этот раз ещё громче, показывая, что ничего более не боится и сел по-турецки, стараясь унять вновь появившуюся боль в голове, его ноги щекотала прохладная трава, воздух упрямым потоком взметнул его волосы вверх. Дейдара неверяще оглянулся: темно-зеленый мир плыл перед глазами, взрываясь яркими желтыми искрами; подрывник не мог понять, что произошло, но с удивлением понял, что он больше не пленник гендзуцу. Парень тут же вскочил на ноги, хватаясь рукой за близ растущий кустарник, удерживая шаткое равновесие и выискивая взглядом Тоби.       Заметил он его через несколько долгих секунд, преспокойно сидевшего на темнеющей ветке раскидистого дерева. Как только Учиха понял, что на него смотрят, он спрыгнул с дерева, неловко заваливаясь набок в воздухе и распластавшись прямо у ног очумевшего подрывника и сразу же начиная тараторить о том, что Дейдара-семпай потерял сознание на несколько минут и не вставал.        — Я успел подумать, что вы умерли, се-е-емпай, — слезно протянул Тоби, бросаясь на шею к блондину. — Не умирайте, про-о-ошу!       Дейдара с трудом отлепил от себя приставшего пуще репейника Тоби — руки его дрожали — и с подозрением и явным смущением начал его осматривать, сощурив слезившиеся глаза. Поведение Тоби было абсолютно такое же и будто вообще ничего не произошло, но Дейдара был пока полностью уверен в своей психике, да и щека до сих пор алела от сильного удара. Он чуть заметно дотронулся до места удара кончиками пальцев, убеждаясь в жестокой правдивости своих мыслей. Угрюмо выдохнув, он оглянулся, прикидывая расстояние до убежища, и решил, что усвоил урок, сразу же уходя прочь быстрым шагом, он пошатнулся всего на миг, но сразу же взял свой организм под контроль и вспрыгнул на ветку дерева, оставляя Тоби стоять на выжженной бомбами поляне.       Глухая ухмылка позади вызвала вновь пробежавшихся мурашек, корни волос неконтролируемо встали дыбом. Надо было быстрее бежать в убежище и больше никогда не злить малознакомых личностей, даже если они кажутся очень недалекими. Дейдара не рискнул оборачиваться и стал быстрее наращивать темп бега, борясь с подступающей тошнотой и то и дело скакавшими перед глазами мушками, он понимал, что придется обойтись без сна и отдыха, иначе он встретиться с с Тоби взглядом слишком рано, понимал это и бежал, истощая себя все сильнее.