Заставь меня жить

- Лили была…неповторимой, ты и сам прекрасно знаешь это. - Профессор ставит передо мной чашку из тонкого фарфора с чаем приятного медового цвета. Поднеся её к лицу, вдыхаю богатый аромат множества трав. Уж не добавил ли он туда чего-нибудь успокоительного, потому как мне не очень нравится чувство волнения в направленном на меня взгляде. Наверняка, думает, что я не в порядке. Конечно, я не в порядке, но поить меня всякого рода настоями лучше не стоит. - Там нет ничего такого, что смогло бы повлиять на твою нервную систему. Вот чёрт, заметил моё недоверие. Делаю небольшой глоток, наслаждаясь необычным сладковатым привкусом чая, а Снейп садится по другую сторону стола и серьёзно спрашивает: - А почему ты, собственно, интересуешься этим? Осторожно вернув чашку на тоненькое блюдце, разминаю суставы пальцев и объясняю: - Просто мне интересно побольше узнать о ней. Я помню её уже взрослой женщиной, но вы знали её с самого детства. - Прямой взгляд на хмурое лицо профессора и заключительное: «Расскажите». Снейп смотрит на меня пару мгновений, смотрит внимательно, почти пытливо. Наконец, он встаёт и, скрестив руки на груди, медленными шагами начинает кружить по своему кабинету. Голова слегка запрокинута, взгляд теряется где-то под каменным потолком, а голос тихий и переливчатый. - Она выделялась из большинства. Смешная, задорная, она в то же время обладала острым умом и поразительной серьёзностью. Могла часами напролёт рассказывать о какой-то несусветной глупости, а потом резко менять тему и рассуждать о причинах существования сквибов в волшебных семьях. Могла грустить, но не называть причин, бесконечно радоваться пятёрке по травологии, хотя была блестящей ученицей и отличные отметки – не новость для неё. И что самое главное – я не встречал более доброго человека, чем она. Это чувство распространялось на всех вокруг без исключения, порой даже на тех, кто совсем этого не заслуживал. Она умела находить хорошее даже в самом ужасном человеке. Рядом с ней мы все становились чуточку лучше… Слова растворяются в небольшом помещении, оставляя после себя неописуемое чувство тоски. Я не сразу понимаю, что сижу, сжавшись в комок, а грудь сдавливает от недостатка кислорода – в какой-то момент я перестал дышать. Хрипло вдохнув, морщусь от жжения в глотке, невероятным усилием держу себя в руках, потому что последний случай, когда я дал слабину, не принёс ничего хорошего. Зажмурившись на несколько долгих мгновений, медленно открываю сухие глаза и смотрю на Снейпа. Он стоит вполоборота в противоположном конце кабинета, склонив голову так, что за упавшими волосами не видно лица. Пальцы одной руки сжимают острый подбородок, другая рука служит подставкой для согнутого локтя. У меня сразу складывается впечатление, будто он забыл о моём присутствии. Одно неверное движение – скрипит кресло – и с профессора тут же спадает временное оцепенение. Обернувшись, он хмурится так, словно не понимает, что я делаю в его кабинете. Потом, встряхнув головой, слишком быстро подходит ко мне, слишком резко склоняется над креслом, опираясь на подлокотники, вжимает меня своим пронзительным взглядом в обивку. - Тебе много раз говорили, что ты похож на неё? Я теряюсь. Задумчиво прикусываю нижнюю губу, затем неуверенно отвечаю, нервно теребя мягкую ткань на подлокотнике всего в двух дюймах от руки Снейпа. - В основном только то, что я похож на отца. Он возводит глаза к потолку, а потом произносит: - Я не говорю про внешнее сходство, хотя то, что ты – почти его точная копия, за исключением глаз – это у тебя не отнять. Я ещё больше запутываюсь. - Откуда же мне знать… - скованно пожимаю плечами, ненароком задеваю его прохладные пальцы своими. – Со стороны виднее, но, отвечая на ваш вопрос: да, говорили, но нечасто. - А ты не смей противоречить, потому что люди говорят правду. Ты унаследовал от Лили много чего хорошего. - К чему вы клоните? – спрашиваю, потому что откровенно недоумеваю, почему он завёл разговор на эту тему. Снейп терпеливо вздыхает, отрывает одну руку от подлокотника и мягко сжимает моё плечо, отчего необъяснимое волнение поднимается внутри меня. - К тому, что заканчивай с копанием в самом себе. Ты слишком много анализируешь себя и свои поступки, пытаясь отыскать изъян. Поверь, причина кроется не в тебе, Гарри. - А в чём тогда? – получается почти шёпотом, и то ли причина в том, что он каким-то образом догадывается о моём самобичевании, то ли в его ладони, до сих пор покоящейся на моём напряжённом плече. - Причин много, и все они загадочны, но то, что они никоим образом не связаны с твоими личностными качествами – правда. И как только ему удаётся вселять в меня непоколебимую уверенность в произнесённых словах? Хочется сказать: «Спасибо», но я опять-таки повторюсь в словах благодарности, не зная, как выразить всё то, что возникает в моих мыслях всякий раз, когда он не позволяет мне окончательно упасть духом. Я давно оставил все попытки понять, зачем он это делает, но всё же его неподдельный интерес не оставляет меня в покое. Стоит мне вспомнить случай в библиотеке, из-за которого я и спустился в подземелья Хогвартса, как былая уверенность начинает стремительно таять, как пушистый снег под лучами весеннего солнца. - Только мои друзья так не считают, - тяжело выдыхаю, опускаю глаза. – Они боятся меня. Нет, вы представляете? Меня боятся собственные друзья. И то, только потому, что неведомым образом лопнула стеклянная подставка как раз в тот момент, когда я испытывал чувство ярости. Он замирает. Я не решаюсь поднять взгляд, потому что больше всего на свете боюсь, что увижу в тёмных глазах чувство, отдалённо напоминающее то, что читалось во взглядах друзей. Кто угодно, но только не мой профессор. - И давно это происходит? В его голосе нет ни капли подозрительности или ещё чего-то, что могло бы насторожить меня. Чистый, ровный тембр. - С того самого дня, как я пришёл в сознание, причём исключительно в тех случаях, когда я жутко зол. Наши глаза неожиданно оказываются практически на одном уровне. Нет, Снейп не заставил меня посмотреть на себя, он каким-то чудесным образом понял, что сейчас я не приму насилия ни в какой, даже самой малой, форме. Он разворачивает стоящее рядом кресло так, чтобы сесть напротив меня, настолько близко, что мои прижатые друг к другу колени устраиваются между разведёнными ногами зельевара. Но когда он подаётся вперёд, облокачиваясь на подлокотники моего кресла, когда прохладные ладони останавливаются на моих щеках, а острый взгляд прошивает насквозь… Тогда я понимаю, что в моей, поистине, безумной голове крутится мысль об одном единственно-верном продолжении его действий. Мысль, по своей силе заглушающая все остальные, настолько яркая и всепоглощающая, что я не сразу улавливаю смысл сказанных профессором слов: - Опиши подробнее свои ощущения до того момента, как лопнула подставка. С каких, интересно, пор слова разлетаются в моей голове, не желая рождаться на свет под прицелом внимательного взгляда Снейпа? Снейпа, который своей близостью так отчётливо напоминает мне недавний случай ночью. Горло не желает расслабляться, поэтому речь получается несколько хриплая: - Я испытывал злость…жуткую, сильную. Она такая непривычная, нехарактерная мне. Я никогда прежде не был в такой…ярости. Это чувство новое, чужеродное. Раньше его не было у меня, а сейчас… Я словно упиваюсь им, и это…пугает. Чёрные брови Снейпа сдвигаются к переносице, взгляд на полминуты теряет свою концентрацию, словно зельевар уходит мыслями куда-то далеко, и в это время его пальцы зачем-то прощупывают мои виски, скорее неосознанно, чем с какой-то определённой целью. Едва успеваю остановить себя от того, чтобы блаженно прикрыть глаза, потому что я просто не представляю, как это будет выглядеть со стороны. Вернее, очень даже представляю. Нет, лучше не представлять, иначе… Никак не могу взять в толк, почему я становлюсь несобранным и жутко нелогичным человеком, когда Снейп рядом? - Я не могу дать объяснения подобным метаморфозам в твоих ощущениях прямо сейчас. Думаю, мне надо посоветоваться с Дамблдором. Ты рассказывал об этом кому-нибудь ещё?.. Эй, Поттер! Вздрагиваю, возвращаясь из губительного мира мыслей и чувств в мир реальный. Немного удивлённо выгибаю брови, пытаясь собрать воедино только что услышанные слова. Медленно качаю головой, поджав губы, и только потом отвечаю: - Нет, не рассказывал. И, прежде чем я успеваю добавить ещё что-либо, Снейп убирает свои чудесные руки от моего лица и начинает отодвигать кресло. - Скажите, почему вы тогда поцеловали меня? Надеялись, что я не почувствую? Он замирает от такого поворота разговора, но потом неопределённо ведёт плечами, и я больше склоняюсь к положительному ответу, при этом Снейпу немыслимым образом удаётся сохранить практически непроницаемое выражение лица, в то время как за своё я совсем не ручаюсь. - Смысл тогда целовать человека, зная, что он не сможет отреагировать? – откровенное непонимание звучит в моём голосе, профессор хмурится и, наконец, отвечает привычным ровным тоном: - Не советую думать о подобных вещах, всё равно не сможешь найти правильный ответ. Как ни странно, я нисколько не обижаюсь, потому что Снейп прав: понять мотивы его действий – всё равно, что пытаться обмануть смерть. *** - Где ты был всё это время? – подозрение во взгляде Рона переливается через край, грозясь превратиться в настоящую бурю. - С каких пор тебя это интересует? – отвечаю в тон, застыв посреди спальни над раскрытым чемоданом. Друг явно размышляет над тем, что ответить, а потом вздыхает и со словами: «Ладно, забудь, только не злись», отворачивается к своей кровати. Я не выдерживаю. Схватив подушку с кровати, со всей силы швыряю её в спину Рона, тот незамедлительно оборачивается с изумлённым выражением лица. Я опережаю его и выкрикиваю, чувствуя, как меня начинает трясти изнутри от обиды: - Только не злиться, значит? Что, боишься, да? И не пытайся отрицать это, я вижу, какой страх плещется в ваших глазах всякий раз, когда вы смотрите на меня, вы все: ты, Гермиона, Невилл - все, абсолютно все! Вы – те, кого я считал своими друзьями, и вы предаёте меня самым непостижимым образом! Это…немыслимо. Мой голос ломается на последнем слове, затухает, так же как и весь мой запал. Тяжело опустившись на край кровати, я низко опускаю голову, с силой сжимаю кулаки. Обида, горькая, липкая, заполняет меня, вызывает чувство отвращения. Со стороны Рона раздаётся непонятный шорох, потом звук глухой поступи, кровать слегка прогибается рядом. - Друг, прости нас. Мы были…напуганы. Ведь, согласись, не каждый день видишь подобное. И это вовсе не значит, что мы боимся или, тем более, предали тебя. Правда, прости нас… Широкая ладонь опускается на моё вздрогнувшее плечо. Поворачиваю голову, глядя на виноватую полуулыбку Рона, на его слегка покрасневшие щёки. - «Друг», значит? Тот кивает так, как если бы желал подтвердить что-то очевидное. - Хорошо, прощаю, но если такое повторится ещё раз… - Нет, ни в коем случае, - Рон начинает мотать головой, но я вовремя перебиваю его: - Не зарекайся. Просто вы должны понять, что вы – одни из самых близких мне людей. Из оставшихся у меня людей. Рон вздыхает так, как будто два часа таскал на себе огромного тролля. - Гермиона вообще распереживалась. Ты так резко ушёл и пропал на целый час, мы не знали, что и думать… - Рон, не начинай, - с укоризной смотрю на друга, а тот примирительно машет ладонями. – Это твоё дело, где ходить и с кем быть. Главное, береги себя. Непроизвольно перестаю дышать на последней фразе друга: то же самое произнёс Снейп перед тем, как я покинул его кабинет. *** Жизнь в Хогвартсе день ото дня становится всё более невыносимой. То, что происходило в начале сентября, было лишь слабым намёком на грядущие проблемы. Студенты Слизерина откровенно ненавидят меня из чувства зависти. Как так – какой-то Гарри Поттер, студент Гриффиндора – и вдруг Избранный? Несомненно, я шарахаюсь от этого слова, как дементор от Патронуса. Хотя выходки Слизеринцев – ничто по сравнению с тем, что мне приходится выслушивать от Гриффиндорцев. Находиться по вечерам в гостиной стало просто нереально. Взгляды: косые, завистливые, ненавидящие – прожигают дырки в моём лбу и затылке, особо «смелые» решаются высказывать колкие реплики по поводу очередной статьи в Ежедневном Пророке, который я с недавних пор даже в руки не беру. Несчастная газетёнка – это вообще отдельная история. Возмущению директора нет предела, когда в одно октябрьское утро по другую сторону ворот появляется целая толпа репортёров с объективами колдокамер и блокнотами. При попытке прогнать их они возмущаются, требуя «предоставить им доступ к Гарри Поттеру с целью получения у него интервью». С огромным трудом преподавательскому составу удаётся выпроводить журналистов. Такого хамства стены этого замка, пожалуй, ещё не видели. Зато статья, вышедшая следующим утром на первой полосе газеты, ни для кого не становится неожиданностью. В ней поливается грязью и Дамблдор, и я сам, и школа в том числе. Видимо, Ежедневный Пророк оказывает сильное влияние на умы Министерства, раз в тот же вечер директор получает сову от министра с обвинительной речью, в которой основной упор делается на «устаревшую систему образования с её первобытными методами». Проходит слух, что школу даже могут закрыть, если Дамблдор не подпустит ко мне репортёров. Абсурд полнейший. Правда, далеко не все придерживаются того же мнения. Апогей сумасшествия приходится как раз на середину октября, когда перед ужином директор выступает с речью, общий смысл которой заключается в том, что он не допустит проникновения министерских козней в Хогвартс. По столам проходит нехороший шепот, пока слова одного из Слизеринцев не перекрывают общего гула: - Пусть уж Гарри Поттер покажется журналистам, а не будет прятаться за спиной директора, или он просто так носит звание Избранного? Тишина, которая воцаряется после этих слов, не свойственна даже кладбищу в ночное время. Возможно, это становится моей роковой ошибкой, а может, приносит временное спасение, но я взрываюсь. Со звоном уронив вилку на тарелку, резко вскакиваю на ноги и с горячностью произношу, не очень громко, но тишина и высокий сводчатый потолок играют мне на руку: - Как легко говорить о моей Избранности вам, никоим образом не соприкоснувшимся с этой проблемой! Легко тыкать в меня пальцем, обвинять, обзывать! Даже завидовать! – злобный взгляд в сторону Слизеринского стола. – Думаете, я рад тому, что меня считают Избранным? Думаете, это так здорово? Если кому-то из вас хочется, то я с радостью поменяюсь местами с любым желающим, только подумайте: вы готовы стать жертвой номер один в списке Пожирателей Смерти? Готовы потерять своих родителей? Готовы распрощаться со спокойной, обычной жизнью ради сомнительной славы?.. Тишина, что была до этого – ничто по сравнению с той, что повисает сейчас. Ни единого шороха, ни малейшего шума чьего-либо дыхания. Глухое эхо растворяется где-то под зачарованным потолком, где сейчас плавают свинцовые тучи, а наэлектризованный воздух наполняется почти осязаемым напряжением. Перешагнув через скамейку, быстрым шагом покидаю Большой зал под аккомпанемент невыносимо-громких отголосков моих шагов. Закрыв массивные двери, приваливаюсь к ним спиной, запрокидываю голову вверх. Срываю очки с лица, с силой сжимаю переносицу. Участившееся сердцебиение никак не желает униматься. Если так и будет продолжаться, то я превращусь в законченного психопата. Как только ещё бокалы не полопались на преподавательском столе? Видимо, слишком далеко стояли, потому что злость во мне была неописуемая. Правда, она практически сразу сменилась горьким отчаяньем. Почти Безголовый Ник, проплывающий мимо по воздуху, провожает меня долгим печальным взглядом, а я шумно выдыхаю, пропуская волосы сквозь пальцы. Впоследствии данный случай принёс почти феноменальный результат: меня перестали задевать. Слизерин не в счёт. А так – ни единого выпада в мою сторону, ни единого плохого слова. В принципе, так же, как и хорошего. Ко мне больше не относятся так, как это было раньше, за исключением близких друзей, хотя и здесь появляются свои ощутимые изменения. Мы разучились радоваться, разучились смеяться. Даже редкие вылазки в Хогсмид с его магазинами сладостей и сливочным пивом в «Трёх мётлах» - ничто не может вернуть того былого задора и веселья, какое было в прошлом учебном году. Я очень надеюсь на Рождественские каникулы, предвещающие поездку в Нору – Рон ещё в сентябре сказал мне, что Молли очень ждёт меня к ним на Рождество. Я даю обещание, что приеду, хотя никак не могу отделаться от жуткой мысли о том, что это будет первый праздник без родителей. С грустью вспоминаю наш дом зимой, увешанный мерцающими разноцветными огнями, полный гостей и близких людей, традиционный рождественский пудинг, миниатюрных летающих Санта-Клаусов, подарки и особенную тёплую атмосферу, свойственную только Рождеству. Как жутко жить и не знать, что когда-то всё то, что было тебе дорого, оборвётся в одно мгновение. На днях я получаю письмо от Сириуса, испытывая неземное чувство облегчения от того, что с крёстным всё в порядке. Оказывается, сейчас он живёт у родителей Рона. Как и обещал, он делится со мной историей о Лестрейнджах, я же, в свою очередь, спешу пересказать всё это ребятам. - То есть Сириус утверждает, что Лестрейнджи практически сразу после окончания школы уехали в Албанию? – лицо Гермионы недоумённо вытягивается, в то время как Рон и Невилл внимательно изучают содержание письма. - Да, а что тебя удивляет? – я перекатываю в ладонях пустой стакан из-под тыквенного сока, вопросительно глядя на подругу. Сейчас около восьми вечера, час назад закончился ужин, и мы решаем остаться в Большом Зале. Здесь мало людей: только два человека за столом Рейвенкло - так что наша компания остаётся вне досягаемости для чужих ушей. - Я так понимаю, Беллатриса, окончив Хогвартс, выходит замуж за Рудольфуса и по прошествии полугода уезжает вместе с ним в Албанию к тому самому Леотриму? – я утвердительно киваю, и Гермиона, заправив прядь волос за ухо, продолжает рассуждать. – Тогда почему же Том отправляется вслед за ними только спустя полтора года? Как такое возможно? Они же очень тесно общались ещё в Хогвартсе – и тут вдруг разбегаются в разные стороны. - Видимо, на то у него были свои причины… - медленно произносит Рон, передавая письмо Невиллу, устало трёт глаза и, подперев подбородок ладонью, спрашивает. – Меня больше интересует, как по возвращении в Лондон ему удалось семь лет оставаться в тени, а потом резко объявиться? Спрашивается, где он был всё это время? Прятался под мантией-невидимкой? Невилл усмехается, да и я невольно расплываюсь в улыбке, которая быстро сходит с моего лица в миг, когда Гермиона недовольно шикает на нас и, сложив ладони на столе, с крайне серьёзным видом заявляет: - Нам нужен кто-то, кто сможет рассказать обо всём этом подробнее. - Ещё скажи, чтобы мы съездили к Леотриму, вдруг к нему память вернулась, - вздыхает Невилл, возвращая мне письмо. Какое-то время мы молчим, на лице каждого из нас отражается бурная мозговая деятельность. Мои мысли возвращаются в лето, если точнее – в день моего знакомства с Лестрейнджами. До сих пор помню слова бармена Ларри о Беллатрисе: «Опаснее её, пожалуй, только сам Тёмный Лорд». Ларри… - Я знаю, к кому мы можем обратиться! – восклицаю, резко хлопая ладонью по столу, чем привлекаю ненужное внимание пары учеников. Друзья содрогаются от неожиданности, почти синхронно округлив глаза, а я разве что не подпрыгиваю от нетерпения, но продолжаю, значительно понизив голос: - Ларри – бармен в одном малоизвестном баре Лондона, где я летом познакомился с Лестрейнджами, он мне и рассказал о Тёмном Лорде. Мы можем спросить у него, вдруг, он что-нибудь знает. Сокрушённый вздох Невилла и разочарованный взгляд Гермионы настораживают меня, но когда Рон произносит: «Да, только мы полностью отрезаны от внешнего мира», - всё сразу встаёт на свои места. - Защитные чары вокруг Хогвартса и Хогсмида, антиаппарационный щит, я уже не говорю про перекрытую каминную сеть и прочие меры безопасности. Как ты мог забыть про всё это? – Рон констатирует факты, безнадёжно разводя руками. - Тем более, тебе вряд ли удастся исчезнуть незамеченным. К тебе приковано внимание всей магической Британии, - подмечает Гермиона, чем вгоняет меня в состояние окончательной удручённости. Мы печально переглядываемся. Сжав пальцами виски, я пытаюсь найти лазейку в сложившейся ситуации. - Помните, что директор говорил про Хэллоуин? – вдруг выдаёт Рон, обводя нас сияющим взглядом. Гермиона заинтересованно смотрит на него, а мы с Невиллом переглядываемся, заметив отражение надежды во взглядах друг друга. – Что к нам приедут гости из Франции. Ради этого на пять минут будут сняты защитные чары с замка и его окрестностей. - Откуда такая уверенность в последнем? – настороженно спрашивает Гермиона, в то время как я уже готов чуть ли не в пляс пуститься, принимая на веру слова друга. - Мне отец сказал это за пару дней до моего отъезда в Хогвартс. Он услышал об этом в Министерстве. - Значит, у нас есть шанс, - произношу шёпотом, словно боюсь спугнуть забрезжившую вдалеке удачу. Рон и Невилл с широкими улыбками трепят друг друга за плечи, потом принимаются за меня, а вот Гермиона, похоже, не собирается радоваться. - Как вы успеете исчезнуть за пять минут? – недовольно спрашивает она, скрещивая руки на груди. Рон отмахивается от неё и деловито отвечает: - Укрыться под мантией-невидимкой от глаз людских очень легко, а там дело останется за аппарацией. - Не думаю, что нам это удастся. Нас слишком много, все мы не поместимся под мантией Гарри, - подмечает девушка, постукивая пальцами по учебнику, который она зачем-то принесла с собой на ужин. Три голоса сливаются в один изумлённый: - «Нам»? Гермиона закатывает глаза, бурча себе под нос что-то про «тупоголовость мальчишек», затем подаётся вперёд и практически шепчет: - Думаете, я позволю вам одним отправиться в Лондон? Мечтайте больше. От моего внимания не ускользают искорки авантюризма, промелькнувшие во взгляде подруги на последних словах. - Тем не менее, мантия-невидимка мала для четверых, - развожу руками, а Невилл предлагает другой вариант: - А как же твоя Карта Мародёров? С её помощью у нас получится не попасться на глаза посторонним людям! Мне становится не по себе. Игнорируя вопросительные взгляды друзей, пытаюсь вспомнить, где Карта. Последний раз она точно была при мне в день, когда я отправился в Годрикову Впадину. Нападение Волдеморта, три дня в Больничном крыле – и карта исчезла, а я совсем забыл про неё! - Я не знаю, где она. Кто-нибудь из вас забрал её себе, пока я был без сознания? Друзья переглядываются и отрицательно качают головами. - Нас не пускали к тебе, Гарри, поэтому мы ничего не смогли бы забрать, - вздыхает Невилл, а я разочарованно кусаю губы. Карта Мародёров. Подарок Сириуса. - Тогда как мы это сделаем? – Рон откровенно недоумевает, а Гермиона с таким хорошо знакомым выражением лица «Я всё знаю, а вы нет», проводит ладонью по обложке учебника, загадочно улыбается и произносит одну-единственную фразу: - Положитесь на меня. Какая-то часть моего сознания смутно подозревает, что я получу по первое число от Снейпа за то, что решился на подобное безумие, но информация о Волдеморте сейчас важна и необходима, как никогда. *** Проходит неделя, до Хэллоуина остаётся ровно столько же. Наш план «побега» практически готов. «Практически» - потому, что большая его часть опирается на волю случая и имеет жуткие прорехи. Ладно, что кривить душой, он совсем не готов, а это, в свою очередь, совсем не устраивает Гермиону. Хотя, её сообразительность – это вообще нечто. В тот же вечер, когда мы решаем выбраться в Лондон, подруга приступает к мозговому штурму, взявшему своё начало, конечно же, в библиотеке. Спустя двадцать минут Гермиона додумывается до оборотного зелья, но тут же отбрасывает данный вариант: на тот момент на всё про всё у нас было две недели, а на приготовление нужен целый месяц. Ещё через полчаса она вычитывает в толстенной энциклопедии про очередное зелье, при приёме которого появляются все симптомы лже-аллергии, выражающиеся в покраснении кожи и высыпании. Только и здесь нашлась загвоздка в лице противоядия: оно жутко сложное и содержит ингредиенты, которые нам и не снились. Вариант с ложным заболеванием в канун прибытия гостей из Франции, попаданием в Больничное крыло, принятием противоядия и аппарацией в Лондон – самый приемлемый, только как это всё сделать… Выход находится именно за неделю до Хэллоуина. В субботу после обеда мы с друзьями отправляемся в холл, чтобы посмотреть расписание. В это время здесь вряд ли можно найти свободный квадратный метр, тут и там снуют неугомонные ученики, то и дело хлопают входные двери, ведущие во двор, а на парадную лестницу лучше вообще не соваться. Всё же нам удаётся обойти группку первокурсников, записывающих изменившееся расписание в волшебные блокноты, и остановиться практически возле самой доски. Пока Рон мечтательно разглядывает огромные песочные часы с красными рубинами, сравнивая их количество с числом зелёных изумрудов, я пробегаюсь взглядом по расписанию в поисках занятий по травологии, которые должны были перенести с понедельника на вторник. Гермиона тихо охает – какой-то первокурсник нечаянно наступает ей на ногу – и, подвинувшись почти вплотную ко мне, говорит так тихо, чтобы её мог услышать только я один: - Я не перестаю размышлять над тем, какое выбрать зелье. Их просто бесчисленное количество и достигаемые результаты поражают воображение, но для всех предусмотрено безумно сложное противоядие. Боюсь, я могу не так его приготовить, и плакал наш план… - А ведь это – единственная возможность выбраться в Лондон, - вздыхаю, стараясь как можно незаметнее озираться по сторонам, чтобы убедиться, что нас не подслушивают. Гул множества голосов перекрывает ответную реплику Гермионы: в другом конце коридора появляется команда Пуффендуя по квиддичу, сегодня выигравшая у Рейвенкло. Мы провожаем взглядами ликующих победителей, в то время как к нам подходит Рон, произнося с едва заметным волнением в голосе: - Хорошо им, у них уже всё позади. Нам же ещё только предстоит встретиться со Слизерином в ноябре. - Не забывай, Пуффендую придётся играть с теми, кто выиграет в ноябре, - замечает Гермиона, беря меня под руку, и вновь переходит почти на шёпот. – Так вот, Рональд Уизли, пока ты глазел на песочные часы, мы с Гарри рассуждали о нашем плане. - Да ладно тебе, что я там не слышал? Всё равно он уже неделю не сдвигается с мёртвой точки, - фыркает друг, не обращая внимания на колкий взгляд девушки. - Найти бы более лёгкий способ сделать всё это… - тихо выдыхаю, скользя безразличным взглядом по мелькающим лицам учеников, пока мне на глаза не попадаются Фрэд с Джорджем. Завидев нас, близнецы радостно вскидывают руки и, съехав по перилам лестницы, подбегают к нашей троице, стараясь перекричать друг друга. Гермиона отпускает меня, морща нос, и просит ребят говорить по очереди. - Мы придумали новые пастилки! Блевательные батончики в прошлом, новинка этого сезона: чесоточная пастила! – хором, вторя друг другу, выдают братья, и только после этого демонстрируют нам квадратные пастилки аппетитного малинового цвета. – Отличный повод, чтобы отпроситься с урока! - Ага, и расчесать себе всю кожу до кости? – недоумевает Рон, с подозрением разглядывая «лакомство», а Гермиона странно застывает на месте, задумчиво водя кончиком пальца по нижней губе. Близнецы смотрят на младшего брата, как на сумасшедшего, а потом Фрэд достаёт из кармана брюк другую, почти такую же пастилку, только посередине её проходит ярко-зелёная полоса. - Стоит тебе съесть вот эту конфетку, то чесотки как не бывало! И не единой раны или покраснения! Как новенький! Не успеваю я изумиться изобретательности братьев, как вдруг Гермиона с выражением невероятного озарения на лице спрашивает, действительно ли эти пастилки действуют. Мы с Роном ошарашено оборачиваемся на подругу, потому как это первый случай, когда она интересуется изобретениями Фрэда и Джорджа. - Несомненно! Только что проверяли! – в один голос выдают братья, а Гермиона расплывается в лучезарной улыбке. Радостно хлопнув в ладоши, она буквально вцепляется в наши с Роном руки, с азартом щебеча: - Мальчики, я придумала! Не надо варить никакое зелье, мы возьмём у Фрэда с Джорджем эти пастилки и таким образом попадём в Больничное крыло, а потом… Что там «потом», я уже не слышу, потому что Рон подхватывает Гермиону под руки, кружа её по более-менее освободившемуся холлу и целуя в обе щёки, а та смеётся, мгновенно краснея. Братья хохочут, выкрикивая что-то своему брату, который не обращает на них ни малейшего внимания, а я с искренней улыбкой смотрю на друзей, ощущая, как в груди разливается тёплое чувство – непривычное, почти забытое, но такое родное и необходимое. Чувство это не полное, не цельное, потому что два его кусочка навсегда остались в Годриковой Впадине на кладбище, а ещё один носит при себе мой незаменимый профессор. И если я с бесконечным, но таким безнадёжным желанием хочу вернуть, возродить те два кусочка, то я вовсе не против того, чтобы третий хранился у Снейпа, пусть он даже и не догадывается об этом.