Revolving Door

Пробуждение всегда было для него болезненно неотвратимым. Зачем вступать в новый день, ничем не отличающийся от предыдущего, полный насмешек и приказов Дина, ранящий безнадёжными, но такими живыми мечтами об освобождении? Но теперь пробуждение отзывается в нём иначе. Теперь всё иначе. Эггзи слышит дружелюбное «Подъём, молодой человек» и с радостью, распирающей его широкую грудь, вскакивает с постели. Убирает её долго, проглаживая все складочки — как любит Гарри, отправляется в ванную, напевая что-то себе под нос. Из зеркала на него смотрит совсем не старый знакомый с покрасневшими от постоянного недосыпа глазами, с саркастичной ухмылкой, словно подначивающий: «Ну что, приятель, продержишься ещё один день?» Нет, на него смотрит румяный семнадцатилетний юноша, весь звенящий от предчувствия новых впечатлений, готовый к любым, самым неожиданным поворотам Судьбы — весьма своенравной особы, как он успел убедиться, особы, даровавшей ему шанс. При воспоминании о своём прошлом отражении сердце Эггзи наполняется светящейся неизбывной благодарностью к Гарри, и мальчик спешит поделиться с ним ею. Кухонное окно чуть приоткрыто, и лёгкий, как шёлковая накидка, ветер пробирается к Харту, играет с тёмными прядями ласково, несмело. Эггзи вдруг хочется сделать то же самое, но он тут же одёргивает себя. Это всё весна. Маленькая смеющаяся девочка. Совсем как Дейзи. Эггзи не сдерживает вздоха, когда воображение подсовывает ему улыбку сестры, такую невинную и лукавую одновременно, словно она что-то знает о своём непутёвом брате. Такую далёкую сейчас. Гарри удивлённо оборачивается, но не спрашивает, в чём причина звука, отравившего своей гулкой печалью чистый весенний воздух. Он всегда так: наблюдает, но не вмешивается, пока Эггзи сам не выдерживает и просит его о помощи. Мальчик размышлял о причинах этой стабильной выбешивающей отстранённости. Это в принципе было ему несвойственно, но, прожив с Гарри несколько месяцев, он чувствовал, как меняется что-то внутри, как механизм, пылившийся в тёмном углу его разума, вытащили на свет, прочистили, и он слышал, особенно по ночам, слышал чертовски ясно тиканье маленьких часов в своей голове. Эггзи, заглянув в себя, не замечает, как к нему бесшумно подходит Гарри, и мягкий, но требовательный хлопок по спине становится для него неожиданностью. — Выпрямись, Эггзи. Эггзи непроизвольно подаётся назад, скользя вслед за тёплыми руками, но Гарри уже далеко, и Эггзи охватывает паника. С каких пор ему не хватает чужих прикосновений? Он вглядывается в тарелку, окутанную извивающимися потоками пара, и Анвину кажется, что перед ним кроличья нора. Наверное, самым чудесным, самым дорогим для него воспоминанием стал дождливый вечер, скучный, как платье монахини, когда он, затаив дыхание, слушал ласковый, но твёрдый голос отца, выводящий в воздухе картины приключений Алисы. Он часто сравнивал Эггзи с этой непоседливой девчонкой, и мальчик ужасно сердился, но с охотой залезал на отцоские колени, неприступные, словно скалы Эвереста, вглядывался в его глаза, полные счастья и чего-то ещё, чего малыш ещё не понимал. Тайна мерцала в них тяжёлым неярким светом. Гарри прочищает горло, вырывая Эггзи из далёкого и увы невозвратимого детства, и мальчик поднимает голову, сталкиваясь взглядом с Хартом, мерцающим в точности, как у Ли Анвина. Струйки пара размывают аристократически правильные черты, и долю секунды Эггзи видит своего отца, уже постаревшего, но не утратившего бодрости духа, отражающейся в каждой черте. У него перехватывает дыхание, но через мгновение Эггзи понимает, что перед ним лишь обеспокоенное лицо Гарри. Он махает рукой, показывая, что всё в порядке, и слышит совершенно неожиданно: — Эггзи, я был в твоей школе вчера. Учитель физики очень недоволен твоими результ… — Гарри, я… — Нет, позволь мне договорить. Я не собираюсь читать тебе нравоучения, не переживай. Ты уже взрослый человек, и сам должен понимать, как необходимо хорошее образование. Будь добр, поразмысли об этом на досуге. Раздражение растёт в Эггзи с каждым словом, протыкая душу своими отвратительными ветвями. Его раздражает не то, что Гарри говорит, а то, как он это говорит. Безразличная холодная констатация факта. Словно ему нет дела. Словно они чужие люди. Да, они и есть чужие люди, о чём это он. Самонадеянный мудак ты, Гэри Анвин. Есть уже совершенно не хочется; радость, пустившая тонкие ростки утром, погибла в тени прыткого раздражения. Эггзи выскакивает из-за стола, ему хочется, ему нужно поскорее убежать из этого неуютного дома (или от себя, кто знает), но чужая рука останавливает его, властно ложась на плечо. — Эггзи. Чёртов Гарри. И как ему удаётся вложить в одно имя столько тепла? Как будто только что с ним разговаривал двойник Гарри. Эггзи оборачивается и замечает нерешительность в чуть подёргивающемся уголке рта, в пальцах, поправляющих воротничок его рубашки. — Будь осторожен, Эггзи. Стоять настолько близко к Гарри всегда тяжело для мальчика. Отчасти от того, что он выше и сильнее, и чисто инстинктивно Эггзи, наученный горьким опытом «гостеприимных» трущоб. Но в том, что происходит в нём на самом деле рядом с Хартом, Эггзи даже себе не признаётся. Возможно, он ещё не осознаёт скрытой мощи своего чувства. Вот и сейчас его ноги наливаются свинцом, но на сердце легко, и Эггзи, действуя по наитию, кладёт руку на ладонь Харта, откуда-то зная, что это единственно правильный жест. Жест, который поможет ему передать Гарри часть боли, принесённой его словами, часть радости, всё ещё бурлящей в нём, часть подсознательного принятия его действий. Он произносит тихо и торжественно, словно клянясь: — Хорошо, Гарри. И ты будь осторожен. И добавляет уже менее напряжённо, но не менее значительно, с плохо скрываемой искрой щемящей надежды: — Ты придёшь завтра ко мне на соревнования? Гарри улыбается. Этого грёбаного джентльмена, наверное, забавляют такие переходы состояния Эггзи, доверчивого и незлопамятного. Ну и пусть, хорошо, что он хоть какие-то чувства в нём способен вызвать. — Конечно. — Тогда в два на школьном стадионе! Эггзи чуть сжимает его пальцы, улыбаясь в ответ, и срывается с места, на ходу застёгивает куртку, откладывая в памяти пьянящее тепло чужих пальцев. Этот день не так уж плох.