Revolving Door

Неприятности преследовали мистера Дэнси с самого утра: Лили снова капризничала и выпрашивала куклу, которая, конечно же, стоила неимоверно дорого, стиральная машинка сломалась, а Уинстон, их верный пёс, куда-то пропал. Поэтому мистер Дэнси ничуть не удивился, когда мужчина, одетый слишком шикарно для этих мест, подошёл к нему, запихивающему письмо в почтовый ящик, и схватил его старенький велосипед, мирно стоящий у забора. Джентльмен заметил почтальона и, наверное, от него не ускользнула тупая безысходность, искажающая его черты. Он наклонил в голову в приветствии, а потом (бывает же такое!) протянул ему купюру в сто долларов и поспешно уехал. Полы его пальто смешно топорщились с боков, словно пингвиньи крылья. Мистер Дэнси засмеялся звонко и беззаботно, как в прежние времена. Ох уж эта ехидная старушка Судьба! *** Гарри давно не ездил на велосипеде, но он всё равно прекрасно держится в седле. К сожалению, он не может насладиться задорной игрой тёплого ветра в полной мере: он занят своими мыслями. Это так неправильно, но это неотъемлемая часть человеческой природы — забывать о простых, Природой подаренных радостях, погружаясь в себя. И Гарри не исключение. Харт вспоминает, как загорелись глаза Эггзи, когда он дал обещание прийти и поддержать его. Мальчику всегда не хватало внимания, и Гарри чувствует вину, обжигающую, ноющую глубоко внутри, потому что не позволяет себе приблизиться к Эггзи. Не имеет на это права, ведь для него каждое задание может стать последним. Так говорит его рациональная бессердечная часть, часть, которая функционирует на миссиях, но есть и вторая, не менее сильная, твердящая совсем обратное. И часто, теперь уже слишком часто, Гарри засматривается на сосредоточенное лицо читающего параграф Эггзи, на то, как совершенно по-детски мальчик упирается языком в щёку, проводя пальцем под строчкой, на то, как его сильные, тренированные руки переносят Джей Би в ванную после прогулки, на то, как в искреннем, поющем молодостью изумлении взлетают его брови, когда Гарри хвалит его за успехи в школе, на то, как он завязывает свои кроссовки (о, как умело он будет собирать автомат), на то, как, утром, заспанный, взъерошенный, точно большой кот, он спускается с лестницы, подтягивая пижамные штаны, и, путаясь в них спросонья, падает, чертыхается, потом смеётся… Гарри наконец признаётся себе, что этот мальчик значит для него больше, чем он предполагал. Возможно, Эггзи необходим ему в качестве свидетельства существования той, лучшей части. Иногда Гарри забывает, что он не только машина для убийства. Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Наверное, это эгоистичное решение, но благодарный взгляд Эггзи убивает все сомнения. Но, чёрт побери, он опаздывает. Гарри крутит педали всё быстрее и быстрее, и его вдруг охватывает по-детски чистая, не замутнённая глупыми опасениями радость. Неопределённость мучает нас больше всего, и, приняв решение, пусть даже неправильное, мы словно освобождаемся от томящего ожидания чего-то неизбежного. Гарри свободен. Он, действительно, приезжает чуть позже и, заняв место поближе к беговой дорожке, высматривает в толпе уже ставшее родным лицо, волнуясь и скрывая от самого себя это глупое юношеское волнение. Он ничуть не сомневается в Эггзи, который, кстати, самокритичностью не страдает, но Харту необходимо увидеть мальчика, удостовериться, что он готов, успокоить самого себя. — Не меня ли ищете? Гарри оборачивается, возможно, слишком поспешно, и улыбается, осматривая Эггзи. Что он ищет? — Желаю удачи, молодой человек. Эггзи звонко смеётся, и каждый звук, порождённый безграничным беспричинным счастьем, врывается в душу Харта маленьким светлячком. Счастье, доступное только детям. Счастье от каждого вздоха. Счастье как единственная производная всех явлений жизни. Эггзи нравится, когда он его так называет, и Гарри это давно известно. — Я Вас не подведу, капитан! Эггзи отдаёт честь, и в том, как свободно и плавно его рука рассекает воздух, есть необыкновенная, словно украденная из другого мира, где нет горя и смерти, красота. Гарри с улыбкой смотрит ему вслед. Ветер надувает паруса из его майки. Их ждёт большое путешествие. *** Эггзи бежит, забыв обо всём на свете. Гарри, затаив дыхание, следит, как он, раскрасневшийся, с поджатыми губами, с блестящей от пота шеей, несётся, а точнее летит по воздуху, влекомый вперёд единственной мыслью: «Быстрее, быстрее, быстрее!» Восхищение, которого Гарри совсем не ожидал в себе найти, занимает всё его сердце и порождает беспокойство. Но Гарри приказывает себе не думать о возможных неудачах и следит за стремительно удаляющейся фигурой, не отрывает взгляда, даже когда глаза слезятся, потому что верит: как только он отвернётся, Эггзи это почувствует и потеряет свои силы. Харт сам не понимает, откуда в нём эта безосновательная уверенность, но он чувствует, чувствует так пугающе ясно некую связь между ними. Он не слышит крики толпы, топот ног по гравию, лишь учащённое биение своего сердца и сердца Эггзи, и весь его мир сужается до этого оглушающего звука и рук мальчика, беспорядочно бьющих воздух. Десять метров. Пара шагов. Вдох. Ленточка багровым шрамом рассекает грудь Эггзи, которая вот-вот разорвётся в победном вопле. Пробираясь сквозь душные заросли чужих спин, Гарри направляется к победителю. Он едва сдерживает себя, чтоб не побежать; в нём бурлит разделённое с Эггзи удовлетворение от сделанного, от выстраданного. Мальчик сидит на траве, глубоко и рвано дыша, всё ещё не напившись воздухом. Его светлые волосы курчавятся, бьют по лбу, словно маленькие пружинки. Он весь — сжатая пружина. Гарри кладёт руку на его горячее плечо. — Безукоризненно, Эггзи. Поздравляю. Как он ни старался, в голосе всё равно слишком много радости, которую Эггзи, неопытный, но проницательный не по годам, не может не услышать. Зелёные плутовские глаза смеются. — А Вы говорите «физика»! Вот что на самом деле важно. Несносный, несносный мальчишка. Как бы в доказательство своих слов он поднимается, к удивлению и восхищению Гарри, бодро, словно не носился торпедой по площадке несколько минут назад, и порывисто обнимает Харта. Его горячие руки тугими канатами стягивают рёбра, не позволяя вдохнуть, и Гарри накрывает звонкая, как талая вода, нежность, заставляющая его руки поглаживать чужие острые плечи. — Я так рад, Вы даже не можете представить! — в исступлении шепчет Эггзи ему в шею. О, он вполне может представить. Вот только на ум Гарри приходит иная картина, он пытается прогнать её, но выходит скверно. Их тела так близко, что Гарри чувствует, как волнующе колышется майка мальчика; он не сдерживается и прижимает его к себе, чтобы принять на себя выплёскивающееся из Эггзи напряжение. Они стоят так долго, почти вечность. А потом Гарри отстраняется, пытаясь придать своему лицу подобающую бесстрастность, и волшебство момента рассыпается, вонзается осколками в грудь, вызывая тянущую боль, рассыпается безвозвратно. Гарри ищет в мальчике липкие петляющие следы отвращения, но их нет. Эггзи немного смущён, но старается скрыть своё чувство. Пытаясь избежать неловкости, он наклоняется завязать шнурок, и Гарри, уставясь в тёмные следы на синей ткани майки, невольно вспоминает свою первую победу, и это воспоминание оставляет на его губах саднящий пепел грусти. Ему уже никогда не вернуться в то время, никогда не ощутить себя равным Эггзи. Таким же беззаботным и ненасытным. Таким же живым. — Мы будем весь день здесь стоять или уже отправимся домой? *** — Видел бы ты его лицо, господи, этот мудозвон даже не попытался парировать — просто поднялся и ушёл, представляешь! — Не выражайся, Эггзи. Гарри неприятно не столько ругательство, сколько сквозящее в словах мальчишки отвратительно холодное презрение. — Порядочный человек не станет высмеивать чужие слабости. У каждого можно найти болевую точку. — Ну вот Вы точно ничего не боитесь, так что не надо тут ля-ля, — Эггзи говорит беззлобно, но Гарри раздражает, что мыслит он не в заданном старшим направлении. Эггзи всегда обращает нить разговора в сторону Гарри. Что он ищет? — В этом ты как раз ошибся, друг мой. Стыдно тебе говорить, но я боюсь мышей. Вот не могу с собой ничего поделать. Как вижу мышь — падаю без чувств, точно викторианская барышня. Ответом ему служит свист, извлекаемый мальчиком с такой выразительностью, что Гарри проглатывает уже готовое сорваться с губ недовольство, и оно, скребясь внутри, щекочет его, заставляет смеяться. — Гарри, смотрите! Гарри поворачивается на голос. По тротуару, печально свесив уши, бредёт пёс, а любопытный Джей Би бежит ему навстречу, радостно взвизгивая в предвкушении нового знакомства. Гарри невольно улыбается: ему кого-то напоминают эти собаки. Старая, потрёпанная кровожадной жизнью дворняга и щенок, любящий эту жизнь такой, какая она есть. Но это не дворняга. Эггзи обеспокоенно осматривает пса, находит ошейник, скрытый клочьями густой шерсти, и, довольный своей находкой, почёсывает Уинстона за ухом. — Он, наверное, очень голоден. Я сгоняю в магазин, тут недалеко. Хорошо? В тусклом вечернем свете его глаза сверкают участием, и этот взгляд освещает что-то внутри Гарри, что-то давно забытое, заброшенное на чердак памяти. Это уже не пылающий презрением гордый юнец, это просто маленький мальчик, готовый отдать последние деньги дворняге. Каким человеком он станет? Возьмёт ли невесёлое прошлое власть над ним? Гарри не может сказать точно, но, стоя в ожидании, чувствуя ногами тёплый, чуть дрожащий бок Уинстона, он впервые осознаёт свою ответственность за становление Эггзи. И это не пугает его, напротив, наполняет душу зыбким трепещущим умиротворением. Гарри уверен, что сможет направить мальчика, помочь ему найти свой путь. Пока Эггзи кормит пса, Гарри размышляет, как им побыстрее добраться до хозяина. Представить дорогу совсем несложно: он знает Лондон очень хорошо. Они быстро шагают нога в ногу, рассекая прохладный вечерний воздух, изредка обмениваясь впечатлениями от увиденного. Эггзи, очевидно, скучно, и мальчик предлагает считать проезжающие автомобили. — Чур я красные, — говорит Эггзи, задорно растягивая гласные, и недоумённо останавливается, заметив на лице Гарри полуулыбку. — Что? Я что-то не то сказал? — Нет, Эггзи. Просто этот цвет очень подходит тебе. Красный символизирует импульсивность. И страсть. — Хм, тогда Вы синие считайте. Синий ведь цвет мудрости. Гарри искренне удивляется. Иногда Эггзи приходится объяснять элементарные истины, но часто и он поражает Харта своими познаниями. Мальчик вообще постоянно его удивляет. *** Мистер Дэнси, конечно, очень расстроился. В большей степени от того, что Лили долго не унималась, тосковала по любимцу. Он пообещал дочке купить нового Уинстона, но детское сердце не обманешь. Взрослые думают, что потерянное можно заменить новым. Они жестоко ошибаются. С пропажей рвутся нити, связывающие нас с прошлым, рвутся, принося вгрызающуюся в самое сердце боль ностальгии. Мистер Дэнси слышит столь знакомый заливистый лай и первые секунды не верит. Бежит к двери, спотыкаясь о коляску (чёрт бы побрал этих девочек и их игрушки). Распахивает дверь и радостно вскрикивает от ощущения крепких лап на своей груди, поглаживает поджарые бока, прикрыв глаза от удовольствия. Где-то за спиной он слышит смех Лили, звенящий, точно тысяча колокольчиков. Уинстон осторожно освобождается из его объятий и спрыгивает к хозяйке, облизывает её раскрасневшиеся щёки, радостно скуля, махая хвостом с такой неистовой силой, что смог бы сбить им кого-нибудь с ног. Мистер Дэнси с трудом отрывает взгляд от этой картины. Неподалёку стоит светловолосый мальчик и (кто бы мог подумать!) тот самый джентльмен. Мистер Дэнси испытывает зудящую потребность хоть как-то отблагодарить их, но не может придумать чем. Лили, кажется, догадывается о его размышлениях, на лбу её появляется складочка, и мистер Дэнси задумывается о том, как проницательны дети, как много они понимают в человеческих отношениях, тогда как взрослые не берут их в расчёт. Лицо Лили озаряется идеей, она скидывает с себя пса, бежит в комнаты. Складки её юбки похожи на морские волны. И вот она уже на пороге. — Спасибо вам большое-пребольшое! Я хочу вам кое-что подарить. Джентльмен, тепло улыбаясь, направляется к протянутой ладошке и, разглядев подарок, улыбается уже широко, во весь рот. — Благодарю Вас, маленькая леди. Он отвешивает поклон и принимает подарок, а затем, видимо, не сдержавшись, проводит большим пальцем по её щеке. — Вы слишком добры, — говорит он тихо, кивает мистеру Дэнси и уходит. Хозяин, однако, замечает на лице юноши непонятную грусть, но Лили тянет его за руку, призывая осмотреть Уинстона. Его заботливая хозяюшка. *** Лили, сама того не зная, сделала Гарри действительно хороший подарок. Пойманные ею бабочки. Харт сидит в своём кабинете и аккуратно, стараясь даже не дышать на крылышки, радужно переливающиеся в свете лампы, пронзает тельце булавкой. В тишине, опустившейся было вокруг тяжёлым покрывалом, гулко, как бы небрежно звучат торопливые шаги. — Я думал, только девчонки делают гербарий. Гарри не удостаивает эту провокационную реплику ответом. Он думает только о хрупких, способных рассыпаться от неловкого прикосновения крыльях. Вопреки своим словам Эггзи подсаживается рядом, заворожённо наблюдает за плавными движениями его рук, чуть приоткрыв рот. Такой очаровательный. — А можно мне тоже попробовать? Я нашёл Уинстона вообще-то, так что… это и моя награда тоже. Гарри показывает пальцем на лимонницу, примостившуюся на краешке стола. — Не касайся крыльев пальцами — смажешь пыльцу. Делай всё не торопясь. Осторожно. Эггзи, прищурив глаза, стараясь следовать советам Гарри, заносит булавку, но его руки, привыкшие к грубой поверхности турника, дрожат. Гарри догадывается, что Эггзи страшно опозориться перед ним. Сейчас, когда его личность в стадии формирования, мнение окружающих кажется чрезвычайно важным. Проклиная себя за слабость, Гарри накрывает его руку своей и несильно сжимает, оглушённый покорностью и близостью мальчика. Эггзи вздрагивает от неожиданности и улыбается, как бы извиняясь за свою неловкость. Его кривящиеся губы так близко, что… Чёрт побери, о чём он думает вообще! Гарри переводит взгляд на бабочку, которая, как ему кажется, с осуждением наблюдает за ним своими мёртвыми глазами. Он ведёт расслабившуюся руку Эггзи к ней, чуть наклоняет. Готово. — Молодец, — спокойно произносит Харт. Наваждение уже прошло, и он, таясь от самого себя, списывает всё на усталость. — Ещё бы, — хмыкает Эггзи. В какую бабочку он превратится, выбравшись из кокона?