Revolving Door

Когда миссис Девенпорт попросила Эггзи скосить лужайку перед домом, он с радостью согласился. Он всегда находил в физическом труде своеобразную прелесть, а сегодня ему было особенно радостно выбраться из опустевшего дома. Шум газонокосилки помогает отвлечься от окружающей действительности, и Эггзи с поразительной ясностью вспоминает тот вечер. Вечер, когда ему удалось сломать что-то в Гарри. Вечер, когда он на минуту поверил, что может быть счастливым. Но Гарри жесток, чертовски жесток, он отобрал у мальчика последнюю игрушку. Он уехал, даже не попрощавшись, на следующее утро. Эггзи до сих пор видит белый, чистый до тошноты лист бумаги на столе, так и не использованный по назначению. Обещание? Сочная зелёная трава ещё блестит от росы, сонная, не успевшая понять происходящего, она умирает безмолвно. Безропотно. Эггзи охватывает злая радость, ему хочется прыгать по ней, мять тонкие стебли, ломать их, танцевать на их могиле. Почему ему одному должно быть плохо в это солнечное утро? Прямо перед его носом бабочка прорезает хрупкий, точно стеклянный воздух, и странно, как быстро испаряется кипящая внутри злость. Эггзи вспоминает, как ласково, с медлительной точностью пальцы Гарри порхали над яркими крыльями, и он, не задумываясь, бежит за ускользающей бабочкой. Запах свежескошенной травы бьёт в ноздри, просачивается в болезненно сжимающиеся лёгкие, растворяется в поднятых к небу, точно в мольбе, руках. Биение сердца заглушает своим сбивающимся ритмом остальные звуки. Она уже почти в его руках. Почти… Эггзи видит алые крылья, а затем всё вокруг становится алым. Он пытается открыть глаза, но веки не слушаются. Первая волна сумасшедшей боли прокатывается в гудящей голове. Эггзи видит смеющуюся Дейзи. Но это не Дейзи. Её глаза наливаются тёмным, черты искажаются, неуловимо меняются. Это Гарри. Смеющийся Гарри. *** — Дейзи спрашивала о тебе. Я сказал, ты уехал с классом в поход. Думаю, это ложь во благо, ты не находишь? Пустота палаты невыносимо подавляет. Слова, ненужные, пустые, отражаются от высокого, слишком белого потолка. Гарри подавляет желание сбежать куда-нибудь, только бы не видеть это мраморно-белое, сливающееся с одеялом, тело, и он осуждает себя за малодушие. Пододвигается ближе, берёт непривычно холодную ладонь в руки и долго, старательно дышит на неё. Эггзи прекрасен даже в таком состоянии, и как он раньше не увидел этого. Он напоминает сына аристократа, с бледной кожей, с выступающими ветками вен. Он такой хрупкий, незащищённый, и Гарри не находит в себе сил противостоять соблазну. Он припадает к руке губами так же благоговейно, скрывая подступившую к горлу нежность, как и Эггзи когда-то. Возвращает ему долг. — Знаешь, теперь мне некому готовить ужин, так что я ужасно жду твоего возвращения, — Гарри не выпускает его руку, гладит пальцами потеплевшую ладонь, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться её губами снова. — Мы все очень ждём. За окном щебечут птицы, щебечут дети, которых наконец-то вывели на прогулку после тихого часа. Гарри жаль, что Эггзи не видит, не слышит всего этого великолепия жизни. И, весьма вероятно, нескоро услышит. Он настолько погружается в невесёлые раздумья о судьбе мальчика, что не замечает шелеста юбки, и только после вежливого покашливания понимает, что Анна вернулась. — Вам нужно отдохнуть, мистер Харт, — она говорит с той сострадательной серьёзностью, с какой мамы отчитывают непослушных малышей, и это веселит Гарри. — Вы уже сутки здесь находитесь, пожалейте себя. Гарри порывисто встаёт, разминает затёкшие ноги, не отводя взгляда от родного лица, на котором так и застыло невинно-очаровательное выражение нетерпения. — Почитаете ему? — Конечно, не беспокойтесь. Анна улыбается, и вид её тонких, не тронутых пошлостью помады губ вызывает в Гарри необъяснимое доверие. Он улыбается в ответ, всё ещё готовя себя покинуть Эггзи. Очевидно, сиделка замечает это и, припадая на одну ногу, что придаёт ей ещё больше шарма, подходит к Харту, кладёт руку на его плечо. Её некрасивое лицо светится изнутри. — Я надеюсь на вас. Гарри покидает стены больницы с туманящим разум чувством вины и невысказанной горечи. *** Записи из дневника Дейзи Анвин (красным карандашом, торопливо) Сегодня мы с дядей Гарри пошли навестить Эггзи. Он выглядит просто ужасно! Я предложила накрасить его румянами, но дядя Гарри почему-то рассмеялся и сказал, что, когда брат выздоровеет, то задаст мне трёпку. Вообще Гарри хороший, но странный. Он называл меня «маленькая леди» или «мисс Анвин» с таким напыщенным видом, что я смеялась на всю больницу. К нам даже вышел строгий дяденька и погрозил пальцем. Я сказала, что люблю пони, и дядя Гарри пообещал научить меня кататься на них. Добрый дядя Гарри. Теперь я понимаю, почему Эггзи так много болтал о нём. Всё, мама зовёт месить тесто, прощай, дорогой дневник! *** Первое, что Эггзи видит после пробуждения, — золотое слепящее солнце. Голова ужасно болит, и яркий свет лишь ужесточает муки. Тёплая ладонь ложится на его лоб, прижимая к подушке. — Вам нужно лежать. Эггзи не понимает, где он находится и кому принадлежит этот добрый, убаюкивающий голос. — Вы в больнице, успокойтесь. Вы попали под машину. Сотрясение. И Эггзи вспоминает. Вспоминает, как отвратительно запах свежей крови смешивался с бодрящим ароматом скошенной травы, как голову разрывало на части, как мир, застывший, статичный, терял краски. Он утыкается лицом в подушку, чтобы скрыть своё постыдное волнение. Подушка пахнет парфюмом Гарри, и, осознав это, Эггзи едва не подпрыгивает на кровати, но предупредительная Анна удерживает его. — Ну и строптивый же мне пациент достался. Она качает головой, безрезультатно сдерживая улыбку, и Эггзи тоже растягивает губы, ещё непослушные, неприятно сухие. — Где… Где Гарри? — Он ушёл час назад. Просидел здесь всю ночь. Я не выдержала, отправила его домой. Всю ночь. По телу разливается сытое удовлетворение. — Когда мне можно встать? — Всему своё время. Сейчас позову доктора, а потом вы поспите, хорошо? Голова кружится, и Эггзи смеётся, делая первый шаг. Удивительно, как чувство нереальности происходящего сочетается в нём с просыпающейся безбрежной радостью жизни. Просто передвигать ноги. Просто вдыхать вечерний воздух, напоённый густым ароматом трав, словно томящий чем-то. Доктор не сказал этого, но Эггзи догадывается, что всё могло быть гораздо хуже. Он как никогда чувствует себя живым и, что не менее важно, достойным этой жизни, и в сердце его растёт жгучая беснующаяся благодарность. Ему необходимо высказать эту благодарность Гарри, и, как обычно не думая о последствиях, он спускается с окна, пытаясь удержать равновесие. По-кошачьи приземляется на клумбу и, оправившись, крадётся вдоль аллеи, поглощённый одной идеей: увидеть Гарри. В нём растёт почти физическая потребность почувствовать его, услышать его голос, мучиться от желания услышать в его низком голосе то, что говорит в нём самом, и он бежит, спотыкаясь, а равнодушные фонари кометами падают вокруг, опаляя его. Эггзи открывает дверь спицей, которую бесстыдно стащил у Анны, осторожно переступает порог и глубоко вдыхает запахи дома. Его родного дома. Гарри курит у окна, не слышит его мягкую поступь. — Чудесный день, не правда ли? Он пытается говорить как можно более небрежно, но в голос просачивается волнение. Гарри не оборачивается, и волнение перерастает в страх. — Вам следует быть в больнице, Гэри. Это больнее, чем он ожидал. Эггзи старается дышать ровно, но возмущение охватывает его душу, праведное возмущение, ибо он искренне не понимает, почему Харт ведёт себя так. То подпускает близко, то гонит прочь. — А вам следует радоваться за моё выздоровление, мистер Харт. Он скорее выблёвывает, чем произносит, слова, оседающие жижей на слишком мягком ковре. Радость, взращённая им по пути, погибает от холода. Эггзи хочется толкнуть Харта. Набить ему морду. Убить. — Там так скучно. За что ты так со мной? — Да неужели? Я не могу, Эггзи, я держусь из последних сил. — Именно. Посмотри на меня. Коснись меня. — Ничем не могу вам помочь. Уйди к чёрту. Гарри не может не обернуться. Осунувшееся лицо Эггзи дышит слабостью, непризнанной, а потому более опасной. Все его страхи выползают в вечернем сумраке, заставляют убедиться в реальности мальчика. Только сейчас Гарри осознаёт, как пусто, как гадко было ему в мире, где Эггзи лежал без движения, точно искусно сделанная кукла. Харт вдыхает вновь едкий дым ужаса, такого же сильного, как и когда ему сообщили об аварии. Что-то в лице мальчика меняется, он наверняка заметил… Пусть. Нет, не подходи. Он слишком близко. Живой. Глаза блестят. В них нет злости. Нет возмущения. В них что-то твёрдое, непоколебимое. Возможно, Эггзи не совсем верит в реальность происходящего: стены кружатся, напирают на него, подталкивают. Его бросает в дрожь от виноватого выражения лица Гарри. Словно он признаёт своё поражение. Словно не было этих глупых слов, бьющих сердце наотмашь. Сейчас или никогда. Эггзи встаёт на носочки и впечатывается в губы Гарри. Быстро. Они сухие, их хочется облизать, но Эггзи не решается. Гарри застыл, его глаза закрыты то ли от удовольствия, то ли от негодования. Эггзи готовится ко всему, но желание извивается в нём, не даёт успокоиться, анализировать. Его рука тянется к шее Гарри, спрятанной под белым, белым до рези в глазах, воротником, но Гарри останавливает её. Эггзи громко выдыхает, тронутый интимностью этого прикосновения. Гарри чуть отворачивает голову. Слишком медленно. Эггзи видит, как тяжело Гарри заставить себя отпустить его запястье. Гарри открывает глаза и смотрит прямо в него. Испытывая, наслаждаясь его растерянностью, освобождая себя. Из груди Эггзи вылетает тихий стон, он впивается пальцами в его рёбра, вслепую ищет ртом его губы. Оставляет влажную дорожку на гладко выбритой щеке. Ему хочется выть от тепла рук Гарри, обхвативших его талию. Мир вокруг кружится, словно они сидят на карусели. На мгновение Эггзи кажется, что он умер: настолько сильное чувство рвёт его грудь. Это душа рвётся, старается перейти в тело Гарри, дрожащего, так же изнывающего от желания слиться. Эггзи прижимается к нему всем телом, пытается сосредоточиться на лице и не может, и, когда чувствует чужое смелое прикосновение, приоткрывает рот. Гарри не сдерживается, даже не пытается, вытрахивает его рот языком. Эггзи ведёт от его напористости, от его запаха, которым он теперь пропитан, от его долгожданной близости. Воздуха мучительно не хватает, но Эггзи не может остановиться, потому что это до боли прекрасно, и, когда Гарри отстраняется, он лишь всхлипывает, опустошённый и счастливый. Гарри прижимает его к груди, нервно поглаживая по волосам, позволяя отдышаться. — Что ты делаешь со мной? ..