Revolving Door

Усталость наваливается на Эггзи лавиной, погребает его измученное тренировками тело, ничуть не притупляя боль. Но этой боли приятно поддаваться: она оправдает себя. Эггзи потихоньку ковыляет на кухню за молоком и на секунду замирает в удивлении, увидев затянутую белоснежной рубашкой спину. Странно, обычно в такой поздний час Гарри работает в своём кабинете. Чёртов трудоголик, совсем себя не жалеет. — Проголодались? Гарри не отвечает, даже не поворачивает головы. Он продолжает с самозабвенной методичностью, которая немного пугает Эггзи, протирать столовые приборы. Лезвие ножа серебрится в тусклом свете, вселяя в сердце непонятную тревогу. — Гарри? С Вами всё в порядке? Эггзи действительно обеспокоен. Состояние Гарри постепенно просачивается в него, и даже боль вынимает свои иглы в испуге. — Эггзи, я должен уехать завтра… Я не знаю, сколько продлится эта командировка. Возможно, два дня, возможно два месяца. Ты сможешь позаботиться о себе, я уверен. Ни хрена он не уверен, блядский дипломат. Гарри, уставившись на сияющие ножи и вилки, продолжает сминать дрожащими пальцами ткань. Как будто он слепой. Как будто он не видит Эггзи. — Ну я-то смогу, допустим. И не в таких переделках бывал. Да и готовлю я отлично, получше некоторых, — признаемся, это была плохая попытка приободрить Гарри (или самого себя). Голос не поддаётся, струится неровно, натыкается на чужую задумчивую глухоту. — А куда Вы отправляетесь? Гарри поворачивается к нему (наконец-то!) и смотрит в глаза долго и с затаённым недоверием. Эггзи пребывает в растерянности, такого выражения он никак не ожидал. В чёрных безбрежных зрачках поселился страх, и рычит, и скалится, и призывает Эггзи к себе алыми, точно кровь девственницы, когтями. Эггзи не мог понять причину этого страха, а если бы и понял, не поверил бы. Потому что Гарри боится за него. Боится вернуться и найти его холодное тело в гостиной. Боится, что не вернётся сам, что причинит боль, что тысяча бисеринок-обстоятельств сложится в калейдоскопе их жизни в единую мрачную картинку, и барахтается в этом противоестественном страхе, точно в ледяной воде, и она заливается ему в уши, в ноздри, и топит, и ласково ведёт на дно. — Блять, Гарри, не наигрались ещё в шпионов, нет? Его звонкий, ломающийся с сухим треском голос доходит до Гарри сквозь толщу воды, тянет вверх грубо и резко. Он оставляет в покое полотенце и нож. Он причиняет Эггзи боль сейчас, и это важнее всего. Гарри собирается с силами и произносит доверительным тоном: — Я скоро вернусь, не будем ссориться. Лицо Эггзи искажает нехорошая ухмылка, но это не выглядит отвратительно. Гарри невольно восхищается блестящими тупой злобой глазами, трепещущими в гневе ноздрями. Восхищается тем, как из его чуть приоткрытых, потрескавшихся, точно в кракелюре, губ вылетает воздух тугой горячей струёй. Это неправильно, но выражение лица мальчика пробуждает в нём чувство, подобное радости первооткрывателя, обнаружившего новый вид растений. — Да, конечно, улыбайтесь, чего уж там! Я думал, Вы мне доверяете… Раздражение Эггзи растёт, но Гарри не знает, как его успокоить. — Ну и катитесь к чёрту! Можете вообще не возвращаться! Отчаянный крик Эггзи тоже по-своему прекрасен, и Гарри думает совсем не о том, как остановить убегающего наверх мальчика. Ему хочется словить губами этот крик. Стон. Надавливать на рёбра, ощущать, как он рождается, могучий и умоляющий, как покидает лёгкие. Что с ним происходит? Гарри судорожно выдыхает, опираясь кулаками на столешницу. Понимает, что не может уехать, не попрощавшись, и медленно поднимается наверх. Дверь захлопывается, словно крышка гроба. Обида душит Эггзи, и он утыкается лицом в вспотевшие ладони. Слышит тихие шаги за дверью и замирает. — Эггзи, открой, пожалуйста. Он ненавидит эту дверь. Ненавидит Гарри. Но больше всего ненавидит самого себя. Эггзи подбегает к двери, ему хочется, хочется до боли под сердцем открыть, смотреть на Гарри, пока тот не уехал, любоваться наклоном его головы, таким домашним и восхитительно изящным, наблюдать, как аккуратно он складывает рубашки в чемодан. Но Эггзи обрывает сам себя. Он ему не нужен. И то, что Гарри Харт стоит под его дверью, результат лишь его вечного поклонения манерам, а не искреннее стремление к пониманию. От этого становится ещё больнее. Эггзи обессиленно опирается спиной на дверь, постепенно сползает вниз. Он может поклясться, что слышит чужое дыхание. — Я знаю, ты слышишь меня. Прости меня. Я… я пойду. Эггзи сдерживает истеричный смех, рвущийся на волю. А чего он ожидал? Он не имеет никакого права расспрашивать Гарри. Харт и так много сделал для него. «Неблагодарная ты свинья, Гэри», — ругает он себя и прикрывает глаза, пытаясь забыться. Дом стоит безмолвный, ощетинившийся, готовый к прыжку. Эггзи спускается вниз. Он уже готов сам просить прощения, только бы увидеть Гарри ещё раз, и пусть гордость, взбунтовавшаяся было, катится к чёрту. Но Гарри уже нет здесь. Да ладно, его никогда не было здесь. Маленький мальчик придумывает себе сказки. *** Дни, серые, окутанные молочной пеленой скуки, тянулись невообразимо медленно. Этот день тоже ничем не отличается, разве что одиночество чувствуется острее и ложится на тоскующее сердце терновым венцом. Эггзи готовит ужин, как и все предыдущие шесть (целых шесть!) вечеров без Гарри, надеясь что сегодня он наконец вернётся и оценит его стряпню. В голове проносятся обрывки возможных фраз, рассыпаются в разные уголки, точно снежинки, подхваченные ветром, и лишь одна мысль непоколебимо качается в его голове сводящим с ума маятником: он любит Гарри. И это так же естественно, как и вода, омывающая грязную тарелку. Странно, но безумная мысль успокаивает его, наполняет спокойной светлой радостью, помогает ждать. Чего, он не знает сам. Эггзи полагает, что возвращение Гарри что-то изменит в их жизни, поставит всё на свои места. Это спокойствие испаряется, как только мальчик слышит усталые шаги. Он бежит навстречу, не скрывая улыбки, но тяжёлый, почти мёртвый взгляд Гарри пригвождает его к полу. Что-то взрывается внутри, когда Харт говорит с механическим бесстрастием, смотря куда-то за плечо Эггзи: — Здравствуй. Я пойду к себе. — Я приготовил ужин… — Спасибо, я не хочу есть. И он уходит, оставляя раненого Эггзи медленно умирать. Ну и где твои чёртовы манеры, старый сноб? Гарри убил много людей, он даже не считал сколько. Но детей ему убивать не приходилось. И когда он смотрит в глаза Эггзи, который, кажется, готов на что угодно ради него, отвращение к себе топит его в своих грязных волнах. Как этот чистый ребёнок может смотреть на него так? На него, который в своём воображении рисовал постыдные картины, вдохновлённый похотью. Если бы Гарри верил в Бога, он подумал бы, что этот мальчик с голубыми глазами — его наказание. Но Гарри верит только в человека. И в голубоглазого Тома, держащего динамит в худых, почерневших ладонях. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет. Пиф-паф. Ой-ой-ой. Умирает зайчик мой. Его трясёт, Гарри понимает это, услышав звон графина о стакан, ужасно похожий на бой колокола. Он приказывает себе вернуться в реальность. Пьёт маленькими глотками. Выравнивает дыхание. Ярость рождается в нём внезапно, и ослепляет, и кидает на плаху отчаяния. Эггзи нужно что-то делать, иначе она уничтожит его, выжжет изнутри. Он врывается в кабинет Гарри и зло хрипит: — Я Вам не буду по сто раз разогревать. Ешьте холодное потом! Кажется, Гарри понимает истинную причину его наглой выходки, потому что в ответ он поворачивается и произносит кротко: — Я плохо себя чувствую, Эггзи. Спасибо. Он действительно выглядит уставшим, даже постаревшим. Уголки рта безвольно висят, а в глазах столько невысказанной боли, что Эггзи передёргивает. Он подходит к креслу, на котором сгорбился Гарри. — Может, расскажете мне, что случилось? Я вот всё Вам рассказываю. Про школу там, ну Вы поняли. К Гарри возвращается прежняя сдержанность, он выпрямляется и даже выдавливает из себя подобие улыбки. Эггзи удовлетворённо кивает. — Я бы хотел поделиться с тобой. Очень хотел, поверь, но… И Эггзи, глядя в карие глаза, испускающие лучи тёплой благодарности, понимает, что подразумевает Харт. Он не хочет травмировать его, потому что с Гарри произошло что-то страшное, и стремление Гарри защитить его отзывается в сердце тихим восторженным криком. Эггзи не понимает, что он делает, но ноги сами подгибаются, и он опускается на пол, кладёт голову на колени Гарри, сжимая голени руками, сминая ткань идеально выглаженных, измазанных кровью (и как это он раньше не заметил) брюк, и ему становится так хорошо на душе, словно это его единственное призвание — безмолвно сидеть у этих идеальных ног. Он боится поднять голову, встретить насмешку. Проводит носом по шершавой ткани, пытаясь спрятаться, насладиться теплом родного тела, успокаивающим, лишающим способности двигаться. Гарри проводит рукой по его волосам, рвано выдыхая. — Эггзи. И, Господи, как можно в одно слово вместить столько ласковой нежности, и мольбу о прощении, и желание сбежать, и ещё более острое желание остаться и сидеть так до скончания времён. Кровь шумит в висках Эггзи бурным потоком, разносит по телу новое, непривычное ощущение, и он жадно вслушивается в её соблазнительный шёпот. Он поднимается и, не встретив сопротивления, садится к Гарри на колени. Как он скучал по нему! Как ждал его возвращения! Гарри так близко, он повсюду. Он в воздухе. И Эггзи не выдерживает; он несмело берёт его руку и целует, целует, зажмурившись от нестерпимого удовольствия, запястье, пальцы, водит губами по мягкой дрожащей ладони, шепчет глухо: — Я не знаю, что с тобой, Гарри. Гарри… Дыхание перехватывает, когда другая рука Харта опускается на его спину и успокаивающе поглаживает. — Я прощаю тебя. Привезли его домой, оказался он живой.