CYAL8R

      Руки мёрзли и подрагивали, несмотря на то, что он уже час как дома. В горле пересохло, а сердце билось так громко, что кроме этого звука ничего не было слышно. Как он должен был отреагировать? Как он должен был отреагировать на признание от пятнадцатилетнего парня, причём на такое странное, совсем не милое признание? Почему никто не мог объяснить, как вести себя в случае, если на тебя запал человек одного с тобой пола, да ещё и на полгода младше?       Конечно, он испугался, и страшно ему до сих пор, потому что они всего лишь дети, и по его представлениям о жизни, это совершенно ненормально, когда такое происходит. Когда в тебя влюблён парень, у которого гормоны бьют в мозг, и вообще непонятно, что он выкинет в следующий момент.       И как давно он это понял? Как он в принципе пришёл к этой мысли: «О, надо же, мне нравится парень»? Они же… друзья, кажется? Ну, сам Тамерлан его принял и доверял, чтоб его.       А теперь что? Да, это выглядит эгоистично, но сейчас его волновало не то, как чувствует себя Хван, а то, как смотреть ему в глаза. В него и раньше влюблялись девушки, которым он не мог ответить тем же и просто старался быть с ними мягче, но Антон – совсем другое дело, он же как домашний зверёк, его страшно обидеть. Смотреть на растерянное лицо, влажные глаза и подрагивающие губы и понимать, что это ты, сволочь такая, довёл ребёнка, так что, если кому-то и нравилось мучить себя виной, то этот кто-то точно не Тамерлан.       Он лёг в постель и накрылся одеялом до подбородка. Сердце всё ещё не желало успокоиться, мешая расслабиться. По сути, это даже не то же самое, что было с Мирославом. Если там случилось внезапное недолговечное желание, вызванное не иначе, как характером и внешностью Шестакова, то здесь это не что иное, как подростковые чувства – самая нелогичная и придурошная стадия жизни. Сам он никогда не влюблялся настолько, чтобы доводить себя «до ручки», и как теперь с этим быть…       Он проворочался полночи, то засыпая, то просыпаясь, а на утро узнал, что Антона в школе нет. Вроде бы должно стать легче от осознания, что сегодня они не пересекутся, вот только внутри скреблось уродское нечто, очень похожее на угрызения совести. Масло в огонь подлила Соня, которая извинялась и тонко намекнула, не может ли она случайно снова быть с Тамерланом. В такие моменты жёстким он быть не умел, а потому тактично объяснил, что девушка сама сделала свой выбор.       – Тогда передай Антону, что он козёл, – заявила она, вздёрнув нос.       Шестаков поморщился: как же он сразу не разглядел в ней этой стервозности?       – А ты? Ты не меньше виновата, раз повелась на провокации. Антон просто… запутался.       Соня открывала и закрывала рот, бессмысленно хватая воздух, а потом гневно прошипела, что тогда Тамерлан слишком плохо знает своего друга. И ему бы пропустить это мимо ушей, но он не смог, потому что, серьёзно, сама того не осознавая, девушка попала в цель. О Хване он не знал почти ничего. У того были близкие отношения с семьёй, он очень любил танцы и, прости Господи, секс, занимался спортом, комплексовал по поводу своей внешности, постоянно худел, старался учиться на «отлично», брал пример с Тамерлана и носился за ним хвостиком повсюду. Остальная информация уже тем более несла гораздо меньше пользы, и это как-то смущало. Ещё сильнее смущало то, что сам он не прилагал никаких усилий, чтобы узнать об Антоне больше.       Вечером он продолжал пребывать в прострации и как на зло не мог посоветоваться с Мирославом, потому что тот опять пропадал где-то из-за разногласий с его этим Кешей.       На следующий день в гардеробе он замер в ступоре, увидев знакомую фигуру. Секции их классов были рядом, и теперь их разделяло всего два-три метра. Парень вздрогнул, когда услышал собственный голос:       – Привет.       Антон уронил телефон, который до этого держал в руке, а потом сам чуть не упал следом. Блестящие глаза смотрели снизу с нескрываемым испугом.       – П-привет, – заикаясь, прохрипел Антон.       Кто знает, сколько бы они ещё так стояли и сверлили друг друга взглядами, если бы к Хвану не подлетел рыжий встрёпанный Серёга, оглушивший обоих громкими воплями. И Тамерлан, наконец придя в себя, ушёл, как только внимание Хвана переключилось на одноклассника. Однако выход был найден: возможно, вполне получится просто вести себя как обычно, словно не было того вечера с первым снегом и неловким признанием.       Как оказалось, это на самом деле было в некотором смысле решением. Они здоровались в школе, на тренировках, во дворе, даже обсуждали некоторые танцевальные нюансы, сидя в зале во время перерыва. О занятиях корейским и ставших уже привычными посиделках, конечно, не было и речи, этого очень не хватало, но в целом всё было нейтрально. Они продолжали улыбаться друг другу, общаться, и, судя по всему, никто ничего не заметил. И всё же сколько бы ни убеждал себя парень, что дальнейшая судьба Антона его мало интересует, он был как раз тем, кому все изменения были заметны, и дело даже не в том, что он в курсе случившегося.       Антон изменился, и это было очевидно. Он стал молчаливым и тихим, куда-то делась его неуёмная активность и жизнерадостность, уровень шума, производимого им, сбавился до минимума, даже энтузиазм исчезал из его взгляда. И в глубоко в подсознании настойчиво билась мысль, что причина не в том, что тот пролетел с симпатией, а в том, что Шестаков его оттолкнул в прямом и переносном смысле этого слова. И каждый раз Тамерлана дёргало, стоило вспомнить горячие щёки и руки, когда Антон прижимался к нему, опуская голову на плечо.       Если бы всё осталось так, как есть, то, вероятно, жить было бы проще, но день за днём парню казалось, что он сходит с ума. Из-за угнетённого состояния Хвана он следил за ним всё чаще и действительно волновался, что мог что-то сломать в нём. В результате он начал видеть вещи, которые раньше его не волновали от слова совсем. Просто, наверное, ненормально всякое занятие отмечать у грёбаного Хвана идеальные пропорции тела уже в таком возрасте. Как ненормально смотреть, когда мокрые от пота потемневшие волосы липнут к сильной шее, усыпанной родинками. Как ненормально постоянно разглядывать крепкие плотные бёдра. Последнее он считал, кстати, уже окончательным сдвигом по фазе, но и предположить не мог, что это ещё не предел.       Он только-только закончил индивидуальное занятие, в течение которого, как и всегда, замечал боковым зрением ссутуленного парня на скамейке.       Антон обычно просто сидел и наблюдал за тренировкой, иногда в конце говоря, насколько Тамерлан был хорош. Это было забавно, наивно и заставляло Тамерлана чувствовать себя старше перед ним. Сам же он не оставался на чужие тренировки, тем более полагая, что уровень танца Хвана уже понял на соревнованиях, и ожидать тут особо нечего.       Сегодня Шестаков тоже ушёл почти сразу, как только закончил, кивнув сонному Антону. Он сидел на остановке и ждал маршрутку, кутаясь в слишком тонкую для такой погоды куртку. Когда вдалеке показался нужный номер, он полез в карман за кошельком и понял, что там его нет. Тогда была осмотрена сумка, толстовка и джинсы, но кошелёк, похоже, остался в студии. Чертыхнувшись, он выругался и вернулся обратно.       В дверях Тамерлан столкнулся с Олегом и даже остановился на секунду. Его не было минут двадцать, не мог же мелкий уже закончить?       – Олег, а ты куда? – спросил он, останавливая тренера на ступеньках.       – Куда? Домой, – просто ответил тот, как будто у него спросили очевидные вещи.       – А Антон?       – Антон там ещё, – Олег махнул рукой в сторону студии. – А тебе зачем?       – Я кошелёк забыл, – в ступоре сказал Тамерлан, не понимая, как тренер ещё уходит, а ученик один продолжает заниматься.       – Ну, Тошик во всяком случае ещё там.       Олег пожал ему руку и пошёл в сторону остановки, с которой как раз и вернулся парень. Дёрнув плечом, Шестаков поднялся на второй этаж.       Музыка была немного приглушённой, но он её узнал, явно появившись на вступление, и, сам до конца не осознавая, почему, зашагал быстрее, чтобы успеть увидеть Антона. Каково было его удивление, когда сквозь прозрачное окно в двери он разглядел движения современной хореографии. Правда, длилось это недолго. Антон остановился, закрыв лицо руками и несколько раз сделав волну всем телом. Музыка звучала отдельными нотами, и Хван почти не двигался, но как только звуки стали набирать обороты, даже по напряжению мышц Тамерлан понял, что хореографией всё не кончится. Громкий удар совпал с мощным стомпом, и, затаив дыхание, Тамерлан смотрел на до жути экспрессивную смесь крампа, хип-хопа и плавного, мягкого R’n’B. Он только вошёл во вкус, но музыка замедлилась снова, Антон стал опускаться назад и остановился только тогда, когда почти коснулся лопатками пола. Затем быстро встал и в следующий миг сделал чёткий переворот. Танец становился всё более эмоциональным, чувственным, от агрессивного переходя к откровенно кокетливому. Хван вертелся и прыгал, при том двигаясь настолько пластично и затормаживая настолько резко, как будто его тело не имело костей, но перетекало из одного состояния в другое, замирая и продолжая вновь. Быть может, техничности местами не хватало, но парень буквально дышал танцем, выплёскивая себя с невозможной силой. Казалось, ещё чуть-чуть, и зеркало должно было разбиться от атмосферы в зале.       Когда Антон выключил музыкальный центр, Шестаков понял, что не может и шага сделать. Он мотнул головой, выводя себя из оцепенения, и повернул ручку, чем напугал Хвана до такой степени, что тот подскочил.       – Я кошелёк забрать, – зачем-то начал оправдываться Тамерлан, направляясь в сторону раздевалки. Кошелёк, действительно, лежал на скамейке. – Тебе родители заберут, или сам поедешь? – спросил он, чтобы побороть смущение.       – Родители, – неуверенно ответил из зала Антон.       – Ну ладно. Я пойду, удачи, – сказал Шестаков и потрепал его по голове.       «Какого чёрта», – подумал он, отворачиваясь от парня, и сам не понял, к чему конкретно относилась эта мысль: к его действиям или к увиденному минутой ранее.       В маршрутке он даже не стал включать плеер, полностью погружённый в раздумья.       – Он танцевал так, как будто у него жизнь от этого зависит! – воскликнул Тамерлан, сидя на табурете перед Мирославом. – Я клянусь, в начале была хореография. Даже я уже почти ничего не помню! Да он никогда на соревнованиях такого не устраивал, как тогда в зале!       Мирослав молчал. Он выглядел особенно уставшим, бледным, с тёмными кругами под глазами, но Тамерлан бы соврал, если бы сказал, что сейчас его это интересует. Он был в смятении и совсем запутался в происходящем. Почему в голову пришла идея обратиться именно к Мирославу – не ясно, но скорее всего потому, что больше просто не к кому.       – Понять не могу, как я раньше этого не заметил, – добавил он, поняв, что брюнет отвечать не собирается.       – Я другого понять не могу, – Мир вздохнул, – как ты не заметил, что парень тащится по тебе?       Шестаков опешил. Об этом он рассказывать не собирался. Вообще даже не планировал это обсуждать, смирившись с тем, что проще просто забыть обо всём.       – Да он… всегда такой… – Мир на это только покачал головой. – Слушай, а серьёзно… что мне делать?       – В каком смысле? – отрешённость на лице Мирослава наконец сменилась недоумением. – Так ты знал?       – Он признался мне, когда был здесь.       – И?       – Я убежал, – прошептал он, слыша разочарованный стон. – А теперь он какой-то пришибленный, хотя мы общаемся вроде.       – Я бы тоже на его месте был пришибленным! – вскрикнул брюнет, хлопнув рукой по столу. – В его возрасте это, блин, целая трагедия, как ты мог!       – Вот так, потому что без понятия, как вести себя, когда в тебя влюбляется твой друг! – Тамерлан тоже повысил голос, начиная психовать. Он-то надеялся на совет, а не на нападки.       – Понять его не пробовал? Ты же сам говорил, что он за тобой по пятам ходит, ясно-понятно, что ты для него идеал.       – В том-то и дело, – парень упал лбом на металлический стол и в отчаянье закрыл глаза. Признаваться в этом было крайне неловко, но он продолжил, – я постоянно смотрю на него, на то, какой он добрый и позитивный, как старается учиться и исправлять свои ошибки на тренировках, а вчера вот это… почему он… почему он не видит, что лучше меня? – закончил он уже на грани слышимости.       – Я правильно понял, – Мирослав уселся рядом, – что ты типа сталкеришь за ним?       – Да блин, – Шестаков ещё раз стукнулся лбом о стол, сцепив зубы, – ты же сам видел, у него тело слишком шикарное для малолетки, да ещё улыбка эта… от такой самому улыбаться хочется, даже если день – дерьмо.       – О-о-о… – протянули рядом, и Тамерлан разлепил глаза, чтобы непонимающе уставиться на друга. – Да кто-то вляпался…       Это было стратегической ошибкой Мирослава, потому как в следующий момент он был безжалостно спихнут на пол разозлённым Тамерланом.       – Мне не нравятся парни, – прошипел он, подпинывая ржущего Мира.       Спросил совета у друга, называется!       – Я и не говорю, что они тебе нравятся, – отсмеявшись, выдавил черноволосый, отряхивая джинсы, – я говорю, что тебе нравится Антон.       В этот раз пинок пришёлся по голени, от чего парень ойкнул.       – Он парень, между прочим!       – Но его же это не остановило.       Тамерлан взвыл, закрывая лицо ладонями. Что за идиотизм! Что он такого сделал, чтобы жизнь пошла вот так наперекосяк! И что за бред вообще, он ведь не такой, чтобы запасть на парня!       – Эй, – позвал его друг, – брось, ты же знаешь, что в этом нет ничего такого.       – Но это не про меня. Он просто не может мне нравится.       – Хорошо, тогда давай, подумай о нём. Что первое приходит в голову?       Тамерлан честно зажмурился и вызвал в памяти что-то, что ярче всего за последнее время осталось связанным с Хваном. Первым вспомнился вчерашний танец, потом тепло, когда тот прижимался к нему, а потом тот дурацкий случай с Соней, когда он в раздевалке рассматривал… Чёрт! Он со всей дури ударился локтем о край металлической столешницы.       – Оу! Там что, что-то особенное? – Мирослав развязно ухмыльнулся.       Что-то особенное, да. Пухлые покрасневшие губы, блестевшие в тусклом свете после того, как по ним прошёлся острый розовый язык. Наверняка просто невыносимо мягкие губы.       Захныкав, Шестаков уткнулся в сложенные руки. Это точка невозврата. Всё.       – Да ладно, – ему на плечо опустилась холодная ладонь. Удивительно, но у Мира, человека с таким горячим темпераментом, всегда были ледяные руки. – Жизнь не кончилась. Просто попробуй, пока есть возможность.       С этого момента он не мог думать ни о чём другом: стоило отвлечься от учёбы, и он уже вспоминал линию проработанных бёдер или жирно подведённые раскосые почти чёрные глаза. Стоило забыться во время тренировки, и он уже полностью поглощён разглядыванием вспотевшего разрумянившегося Антона. Внезапно пришло осознание, что, дьявол бы его побрал, Хван, скорее всего, чувствует то же самое. Это ещё сильнее усугубляло положение, но избавиться от этого не получалось никак.       Он уже не пытался отрицать, что всё вышло за рамки простого интереса или приятельских симпатий, превращаясь во что-то не слишком хорошее. Более того, реакции тела стали пугать Тамерлана, хотя пока дело ограничивалось лишь тем, что от вида гибкой спины с прилипшей к ней мокрой майкой рот наполняла вязкая слюна. И если Антон в самом деле видел всё в подобном свете, то Шестакову становилось его действительно жаль, ибо сводило с ума это моментально.       Кое-что Тамерлан всё же решился сделать. Он намеренно остался на индивидуальную тренировку Антона, когда Олег сказал, что ему нужно уйти. Паника Хвана была налицо. Он долго не решался просто подойти к музыкальному центру и включить трек, то ли стесняясь, то ли пугаясь, то ли и то, и то сразу. Через несколько минут каких-то странных манипуляций он всё-таки включил аппаратуру и принялся разминаться. И да, оказалось, растяжка у него хорошая, даже очень. Становилось не по себе уже только от этого.       Честно, Шестаков уже приготовился к мощным движениям, но с первых же секунд Хван начал жутко лажать. Неправильно поставленная нога на глайде, кривая волна и всё тому подобное. Тамерлан терпел по его меркам много – целых семь минут, а потом пошёл и просто выключил звук. Антон едва не упал.       – В чём дело? – недовольно спросил Тамерлан, глядя на ошеломлённую мордаху Хвана. – Когда я заходил в прошлый раз, ты скакал, как бес, а сейчас едва ноги не выворачиваешь.       – Ты что, видел меня тогда? – глаза парня увеличились раза в два.       – Немного. Я хочу посмотреть, что ты можешь, так что, пожалуйста, забудь, что я здесь.       Он и сам понимал, насколько глупо звучат его слова. «Забудь о том, что на тебя пялится парень, который слинял, когда ты сказал, что он тебе нравится», вот, как это выглядит со стороны.       Но, похоже, он каким-то магическим образом повлиял на Антона, и тот начал постепенно расслабляться, всё глубже погружаясь в свои эмоции.       Теперь было видно его лицо, слышно, как он рычит на особенно жёстких местах и как в глазах, чёрных и горящих, плещется что-то тёмное, но заманчивое. Он весь был каждым своим движением. От одного направления к другому, от плавного до резкого, от нового к старому – он смешивал стили и перемещался так, словно рождён в танце. Ошибки были, были паузы, но он притягивал к себе, заставлял смотреть, чувствовать, запоминать.       Казалось, что, дотронувшись до его золотистой кожи, можно получить самый настоящий ожёг.       Два часа пролетели, как несколько минут. Тамерлан дышал через раз, но осознал это, только когда обессиливший парень осел на пол. Живое переплетение мышц и души. Такие люди созданы, чтобы быть танцорами, и Тамерлан тут даже рядом не стоял со своей техникой. Сейчас он увидел достаточно. Он увидел борьбу, увидел стремление быть кем-то большим, чем парнем номер два, увидел яркое желание выразить себя. И понял, что виной всему нелепые ограничители внутри парня. Те самые, вроде «я толстый», «мне не хватает техники», «я ещё не дорос», вот, что тормозит его. Парень хочет гореть, а в итоге только тлеет, постоянно заливаемый вбитыми комплексами. Он хочет быть взрослым, сильным, настоящим, но постоянно утыкается в глухую стену.       За щенячьим взглядом и искусственной похотью – пылающая душа.       Подумать только: всё то, что Тамерлан не знал об Антоне, он мог легко открыть, один лишь раз увидев его, ничем не скованного.       Он поднялся и подошёл к парню.       – Посчитай, пожалуйста, и скажи мне, сколько направлений современных танцев ты знаешь хотя бы на среднем уровне.       На мгновение Антон опешил, но потом, подумав, сказал:       – Где-то восемь, наверное, если совсем на среднем.       – Я знаю около пяти, и все достаточно хорошо, но кроме бессмысленных связок ничего не могу. Серьёзно. Просто подумай об этом.       С этими словами он ушёл, заметив в зеркале растерянное выражение лица.       Приближалось двадцатое декабря – день рождения Хвана. Тамерлан лишний раз удивился, насколько не соответствует характер Антона времени года, в которое он появился. Он ведь совершенно не подходил под описание зимнего мальчика, им бы в принципе с Тамерланом махнуться, потому что жаркое лето было парню куда ближе холодной зимы. И, тем не менее, двадцатое декабря, уже совсем скоро.       Шестаков не думал над подарком, он сразу решил подарить парню хорошие наушники, они лишними никогда не бывают. Проблема в другом – нужно было что-то решать с тем, что делать дальше. Он уже не мог ни морально, ни физически наблюдать поникшего Антона и медленно, но верно слетать с катушек от разрывающих на «правильно-неправильно» чувств.       И в какой-то момент он просто решил: пошло оно всё, с него достаточно. Будущее не знает никто, так что стоит просто жить сегодня. Как бы он ни хотел, чтобы это оказалось несмешной шуткой, но Антон ему нравился, и бегать было бесполезно. Они оба только мучают себя, а, в целом, Мирослав был прав, от такого жизнь не кончится и мир не рухнет.       Они всей командой сидели в зале, в полумраке, когда Олег и Диана внесли небольшой торт с шестнадцатью свечками. Все захлопали и заулюлюкали. Атмосфера была дружелюбной и радостной, можно сказать, почти семейной.       Еда стояла прямо на полу, торт поставили туда же.       – Давай, загадывай уже, – пихал Вадик Антона в бок, чтобы тот уже задул свечи.       Тамерлан с улыбкой смотрел на сияющего Хвана, который прикрыл глаза и, наконец, потушил пламя. Захлопали снова, и Антону передали нож, чтобы разрезать праздн      ичный торт. По традиции поздравления начались со старших. Олег, естественно, пожелал порвать всех на соревнованиях, Диана – счастья, Филипп – совершенствоваться с каждым разом, Вадик – просто всего самого крутого, Саша – предсказуемо удачи в личной жизни (и тут Тамерлан не мог сдержать скептической усмешки), а когда очередь дошла до него, то он выпалил всё прежде, чем подумал:       – Просто будь собой.       Ребята поддержали, не заметив в этом пожелании никакого подтекста, но Хван вперился в него совершенно нечитаемым тяжёлым взглядом.       Дни рождения были такими событиями, которые по старому обычаю накладывали табу на нормальные танцы. Вся команда превращалась в шимпанзе и просто ненормальных, которых, вдобавок ко всему, нещадно било током в мягкое место. Среди этого бедлама Тамерлан пытался придумать, как ненавязчиво вывести Антона, чтобы поговорить, но всё решилось само собой – парню кто-то позвонил, и он вышел из зала в коридор.       Шестаков последовал за ним, боясь упустить момент, дождался, пока стихнет радостный голос, и только потом вышел из-за угла.       Хван сидел не широком подоконнике в конце коридора, и даже не сразу его увидел. Во всяком случае, он оставался спокойным, чего нельзя было сказать о самом Тамерлане.       – Вот, – он протянул Хвану упаковку, ничем не обёрнутую, и с облегчением понял, что парень обрадовался.       – Вау, я слышал, они хорошие! – искренне воскликнул тот, вертя упаковку в руках. – Спасибо.       Повисло молчание. Они просто смотрели друг на друга, и никто никуда не спешил уходить. Было чувство, как будто оба понимали, что вот именно сейчас должно что-то произойти. Первым подался вперёд Тамерлан. Он, в конце концов, решился, отступать поздно.       Он подался вперёд, опуская взгляд на полные губы и не желая смотреть на лицо, потому что Антон медлил. И, конечно, он ощутил, словно тяжесть свалилась с плеч, когда тот тоже наклонился чуть ближе. Кровь стучала в голове, дыхание срывалось и ладони потели и холодели. И вроде целоваться собрался не в первый раз, но это было что-то особенное, что-то совсем другое.       На затылок опустилась тёплая рука, и Шестаков вздрогнул. Они приблизились ещё немного, а потом Антон, видимо, устав ждать, едва-едва коснулся дрожащими губами губ Тамерлана, притянув его к себе и шумно выдохнув.       Зажмурившись, Тамерлан, чтобы удержать равновесие, оперся руками о подоконник по обе стороны от парня, и тут же разорвал поцелуй, ощутив, что не может вдохнуть.       Было волнительно и немного пугающе понимать, что ты целуешь не милую нежную девушку, а парня, знакомого уже столько времени, волнительно настолько, что немного хотелось плакать.       Антон снова поцеловал его, в этот раз напористее, прихватывая нижнюю губу, заставляя прижаться сильнее. Они дышали прерывисто, касались носами и оба тряслись, как в лихорадке, напрочь забыв, что кто-то может зайти сюда. Это не было похоже на что-то прежнее, всё было не так. Похоже на прыжок со скалы в океан, когда перехватывает дыхание и первое время думаешь, что уже не вынырнешь.       Мазнув губами по щеке, Антон чуть отодвинулся, глядя почерневшими глазами.       – Только не говори, что это тоже подарок, – хрипло произнёс он, пропуская волосы Тамерлана сквозь пальцы.       – Слишком жирно тебе для подарка будет, – так же хрипло отозвался тот, окончательно отстраняясь.       Голова кружилась, словно он выпил несколько бокалов вина.       – Тогда я правильно тебя понимаю?       – Почему нет, – Тамерлан пожал плечами, смотря в стену, но всё же замечая боковым зрением яркую счастливую улыбку.       Возможно он об этом пожалеет, но если это и произойдёт, то потом, много позже, а сейчас слишком хорошо, так что…       Так что почему нет?