Последняя

Члены товарищества никогда не интересовались внешним миром, предпочитая газетам и книгам штампованные стихи и песни под банджо. Они рассказывали сказки своим детям, как это делали в глубокой древности во внешнем мире: запоминали и передавали то, что выдумывали их предки. Однажды моя кузина, тогда совсем малютка, попросила меня рассказать ей что-нибудь, пока в куполе не выключили свет. Я всегда была в этом весьма отвратительна и очень хотела отказать ей в элементарной, не требующей усилий просьбе. Но отчего-то я улыбнулась, нежно погладила ее по голове неестественными материнскими движениями и пересказала урок истории, который слушала утром. Я рассказала ей о формировании фракций, выводе единой идеи, но делала это без какого-либо вдохновения, которое бывает в глазах иных учителей. Разумеется, «сказка» ей не понравилась, как и мне не понравилось ощущение полного неверия в эту историю. Пара столетий, миллиарды смертей, один город, высокий уровень технологий и производства. Это нереально. Нереально жить, как это делаем мы. Нереально существовать таким разным людям в едином мире. Нереально уничтожать дивергентов и отсеивать слабых. Нереален наш мир, и нереальны мы, поделенные по какой-то выбранной случайным образом характеристике. Мы должны делиться, определившись, что мешает миру существовать без войны. Но это невозможно хотя бы потому, что мы в этом мире не жили, мы его не знаем. Мы стерильны и безлики, мы и не существуем и не живем. Мы избегаем конфликтов, работаем, как часы, и при этом имеем фракцию воинов в пустынном мире без единой угрозы, кроме изгоев, которые, несмотря ни на что, как бы политика их не отторгала, являются частью нас. Мы имеем фракцию Искренних в идеальном мире, где не совершается преступления, кроме рождения иным. И то эти «иные» умирают без следа и следствия, о чем знают все, но никто не говорит из веры в идеалы, из веры в то, что можно убрать линии сгиба на листе картона или морщинки на коже старой женщины. Я бы никогда не стала задумываться о чем-то подобном, если бы череда новостей о приближающейся обработке полей и новых посевах на постоялой земле, не прервал прибивший с новой волной совершеннолетних несколько лет назад. Он был Эрудитом. Лощеный, бледный в чистой поглаженной одежде, безупречный в манерах… его всегда замечали издалека, и никто не решался поговорить с ним, как говорят друзья, боясь нарваться на его грубость в период адаптации. Тот парень был первым Эрудитом за несколько десятилетий. Мы не могли говорить, что он был заносчивым или эгоистичным, попавшим сюда из какой-то шутки или ошибки, ведь обычно дети остаются в своих фракциях, особенно Дружелюбные, у которых семейные ценности — это способ выживания. Через несколько дней Моррисон стал первым, кто завел с незнакомцем один из тех скучных разговоров Дружелюбия. Он был предельно вежлив, не ожидая того же от Эрудита. Я наблюдала за ними со стороны, прячась за любвеобильной сестрой Моррисона, Китти, смущающей новеньких Отреченных своим неприкрытым интересом. — Как тебя зовут? — спросил Моррисон Эрудита, пытаясь расположить к себе его прежней теплой улыбкой, теперь закрытой белой паутиной его шрама. Пожар своим красными искрами убрал светлые искорки из некрасивых глаз друга. — Тит, — ответил Эрудит. — Что за имя такое? — выпалил Моррисон, не переставая улыбаться, стараясь загладить неявную для Эрудита грубость. — Оно римское, — хитренько улыбнулся Тит, разворачиваясь к Моррисону всем корпусом, готовый к беседе. Мой друг не стал признавать, что мало представляет, кто такие римляне, где они живут и как одеваются. Он считал себя музыкантом, а не ученым, однако никогда не высказывался против какой-либо дисциплины, что было свойственно менталитету нашей бывшей фракции. Моррисон слабо представлял, как можно продолжить этот разговор, поэтому оглянулся на меня, прыскающей смехом в белое плечико красавицы Китти, и поманил рукой. Не представившись, Китти раскрыла объятия для приветственного жеста Дружелюбия, чему Эрудит не смог сопротивляться и, кажется, не хотел. — Теперь ваша фракция хоть немного напоминает все описания. Я не доверяю сплетням, тем более тем, что распространяют люди, считающие себя величайшими умниками, однако я допустил на мгновение, что это могло быть правдой. Моррисон никак не отреагировал на его слова, даже взглядом не выразив несогласие или сомнение в выборе жизненного пути нового знакомого. Позже, когда я спросила, мог ли он быть шпионом, о которых я слышала в одной из историй перед сном, Моррисон хлопнул меня по спине, расхохотавшись, что меня несколько обидело в тот момент. «Мы ничего не скрываем! — воскликнул он. — Что такого тайного о нас можно узнать?». Думаю, что сейчас он не был бы столько категоричен в своем высмеивании. Моррисон подтолкнул меня вперед к новичку, подстегивая присоединиться к его радушию и гостеприимству, что сейчас кажется неким сюром, оглядываясь на образ, представший мне в Бесстрашии. У образа этого будто ампутировали часть души вместе с именем. Нельзя было не заметить, что все внимание Эрудита сейчас и впредь занимала Китти. Будучи моей ровесницей, она была зрелой и подвижной девушкой, не получавшей осуждения в ее открытости в любви ни со стороны родни, ни всей фракции. Сейчас мне сложно представить, в какую фракцию она могла бы попасть. Из своего свободолюбства она скорее добровольно бы примкнула к Изгоям, моим будущим братьям. С того дня и того разговора Тит не покидал нашу кампанию. Он не был нашим другом, по общепризнанным канонам: предпочитал молчать во время наших и так не слишком бурных дискуссий, никогда не ссорился ни с кем, не язвил, как это любили делать умники, не критиковал и старался не высовываться то ли от скромности, то ли от какого-то плана, отчего я не отказывалась от гипотезы со шпионажем. Моррисон представил его нашим семьям. Моя мать нашла его невероятно привлекательным, со смелым сердцем достойным Бесстрашия, о чем она заявила мне, как только гость покинул наш деревянный домик. Она сразу захотела засватать за него несколько моих сестер, что было весьма смехотворно и нелепо. Отец Моррисона, как человек нескромный, сразу спросил, в чем была причина столь кардинальной смены образа жизни. Тит улыбнулся тогда, впервые как-то по-новому, как это делал Моррисон, и сказал, что жаждал экспериментов и приключений. Отец засмеялся, сотрясаясь всем телом, и, пытаясь успокоиться, произнес: «Ты попал не туда, мой дорогой. Ой, не туда». Наша жизнь, и правда, была небогата на немыслимые переживания и яркие события, о чем я стала скучать и сожалеть еще в первый день моей Бесстрашной жизни, чего сама долго не могла признать. Однако с появлением Тита экосистема нашего ограниченного общества немного поменяла свой порядок, не став ни лучше, ни хуже. Сейчас я понимаю, что это я стала другой, стала смотреть на родных, друзей и свою ежедневную рутину по-другому, что началось через несколько месяцев после прихода Тита, когда он нарушил привычное неловкое молчание, стал спорить и осуждать, рассказывать о прошлой жизни и нашем возможном, предсказанном Эрудитами будущем, однако не выводя своим мысли за пределы нашего круга: только я, Китти и Моррисон, — хотя мои друзья не были столько восприимчивы к красивым речам. Если Дружелюбие осталось в моей памяти ярким маленьким пятнышком, как множество кровоподтеков на бедрах, то единственный вечер наедине с Титом я помнила, как будто он был вчера, как мало бы он не значил. Мы работали на общей кухне по подошедшей очереди принудительного волонтерства и остались пересчитывать посуду, загружать ее в машины до позднего вечера. На следующий день обещался быть грандиозный праздник в честь юбилея Джоанны, формальной главы фракции, и семья Моррисона была полностью вовлечена в подготовку. Мы сидели на деревянных стойках, заполняя формуляры на выданных нам экранах, когда очередная группа пронесла мимо стеклянных стен купола украшения. Я не старалась завести с Титом беседу, радуясь про себя, что в этот раз он составил мое общество, и я смогла миновать песни сестер, которые они любили запевать при монотонной работе. Тит, наверно, решил, что я его стесняюсь, от того он старался меня не тревожить. Но когда та группа прошла перед нами, он, все еще находясь в своих мыслях, сказал: — В Дружелюбии ценится малый повод отвлечься от тяжелого труда, не так ли? — Да. Мы празднуем многие праздники прошлого мира, которые игнорируют другие. — А ведь никто никогда не признает, что мы, земледельцы и промышленники, имеем более тяжелую работу, нежели судьи или те же Эрудиты. Я немного опешила от произнесенного им «мы». Его бледность, повадки, стойкость и открытость, подобная той, что имела Китти, были не от нас, от этого «мы» казалось больше привычкой товарищества. — Ты рассказывал, да. Учиться… учиться, учиться, учиться, — улыбнулась я ему. Тит протирал последнюю тарелку в высокой стопке у раздаточного стола. — Это ведь делает нас гораздо более ценными, ты не думаешь? — Более ценными, чем кто? — удивилась я. — Чем Эрудиты, чем Искренние. Дружелюбные — лгуны, а чтобы уметь врать убедительно, нужен интеллект. Настоящий Дружелюбный никогда не назвал бы никого лгуном, это считалось оскорблением, несмотря на то, что было повсеместно распространено среди всех членов фракции. — Эрудиты нужны для науки, для изучения и хранения истории, — повторяла я утренний урок. — Мы же просто обрабатываем землю. — Просто?! Без нас Чикаго не протянет и двух лет, когда иссякнут запасы. — Есть аварийные, отец рассказывал, как он периодически ездит их пополнять и ревизировать. Их может хватить на двадцать лет, а за это время кто угодно может обучиться нашему ремеслу. — Но наша политика твердит обратное: только мы, пара сотен человек, можем быть обучены этому и быть достаточно терпеливыми, чтобы заниматься этим на протяжении дней много лет. — Это же… — я действительно боялась тогда, что нас подслушают. — Это не о работе, а о взгляде на мир, на причины его разрушения. — Так и было, возможно, в начале, но теперь… — он не смог закончить, встал и поправил свою яркую льняную одежду. — Я только хотел сказать, что дружелюбие, умение прощать, любить своих детей и сохранять близость семьи — это важнее гордыни умников. Хотел сказать, что нас недооценивают. Ведь Бесстрашных все бояться, Отреченных переоценивают, дав им власть, Искренние давно потеряли свое место, а что о Дружелюбных? Кто они, что они могут? Они могут все, объединившись. Я не могла ни поддержать его, ни воспротивиться. Я просто не понимала, о чем он говорил, какую мысль он хотел до меня донести, и почему именно мне. Однако мне стало больше вериться в искренность его намерений по переходу в «нашу» фракцию. Я не отвечала ему, но он решил продолжить свои рассуждения. — В Эрудиции довольно широкое изучается вопрос фракций, и все это время меня только тревожил вопрос: зачем? Мы уничтожаем себя и создаем вражду, и ради чего? Какова цель этого мира? — Работа, как часы. — А была ли цель у прошлого мира? Наверно, нет. Однако когда я читаю о нем, мне не кажется, что это какой-то проект, искусственно выведенный побег растения, выращенный в теплице. Мне не хотелось это слушать, и я не могла высказать вслух или просто уйти. «Невежливо», — смотрели на меня глаза мамы в отражении на стекле. — Ты собираешься покидать фракцию? — Нет, — нетвердо сказала я, и будто почувствовала шлепок по шее от матери за неуверенность. — Правильно, правильно, — задыхался в пламенности своей речи Тит. — Только здесь мы в безопасности, только здесь. Никогда не уходи. Я кивала, натужно улыбаясь и принимая объятия друга. Мне не хотелось вникать в его слова, додумывать его мысли, чтобы составить полную картинку из сказанных им обрывков. Я боялась тогда, не зная, что уже на следующий день мои сомнения в нетвердых ответах станут фундаментом для моего пути к полной гибели.

***

Но я вспоминала о жизни, которой у меня уже никогда не будет, сколько бы бедняги, выглядывающие из-под красной черты, не уверяли себя, что родители примут их обратно, не обращая внимания на насмешки урожденных и постоянные заметки об успехах перешедших в новые фракции и статистика по годам и семьям. Почему-то все они забывали, что наш город слишком мал, чтобы остаться в нем незамеченным. Мы как на ладони, и в любой момент пуля момент пуля протаранит наши затылки. Каждый день я приходила в подвал медцентра, каждый день потребляла столько калорий, чтобы имелись силы добежать до поезда и запрыгнуть внутрь без чьей-либо помощи. Я бы никогда не смогла провернуть такую голодовку под надзором сестер и матери, однако здесь никому ни до кого нет дела, включая М, кажется смирившегося с моим существованием здесь, как с его собственными шрамами. Каждый день я была наедине с Эриком в вагоне, ожидая засады. Он постоянно твердил, что они крадут слишком мало, чтобы прожить на этом больше недели. Но, быть может, их популяция была настолько мизерна, что украденных мешков яблок, на которые я сейчас опиралась, хватило бы на месяц? А если среди них был хоть один Дружелюбный, то он бы показал им, как выращивать эти деревья, постепенно набирая силу. А контролируют ли фракции их рост, их число? Сколькие среди них умирают? Они плодятся? Есть и у них оружие, украденное из одного из таких составов? Никого уверенного в непоколебимости строя это не волнует, что делает их абсолютными дураками. Другим вопросом для меня стал риск раннего отчисления из фракции по причине моей недееспособности на некоторый период времени. Я спросила об этом Джима, надеясь услышать отличную от моей точку зрения. Но он только промямлил, что надеется, что исключат меня не так кроваво и быстро, как описывали инициированные. По моему же собственному предположению, я не исключена от неясной связи с Эриком, тянущейся еще до обряда выбора фракции и до моего неловкого прыжка и оставленного Дружелюбного в том поезде. Чуть позже Питер, уставший от моих улыбок за завтраком, оглянулся на пустой стол командиров и сказал, что меня не выгнали только из-за сомнений руководства выше Бесстрашия о моей собственной вине в том падении, что кажется полным абсурдом. Однако позже произнесенное им «Или он еще хочет тебе вставить», смутившее Убогую, звучало куда разумнее. Друг Молли, мулат, высказался, что никому нет дела до падения с каната одной неинициированной девочки, с чем я была согласна, хотя потом Молли рассказала, что вся поступающая в госпиталь информация проверяется в Отречении, которых такие вопросы отчего-то всегда занимает. Это считается защитой государства своих граждан. Но где была эта защита, когда урожденный разбился при прыжке с поезда? Я оставила этот вопрос до неопределенного времени, пока меня не поместят под трибунал за убийство Эрика в ограниченном пространстве вагона. — Последняя, — прохрипел только объявившийся он, стоя за мной. Я спешно схватилась за кашу, которая за неделю, что я на нее смотрю, не стала пахнуть приятнее, — сегодня отправляешься со мной в Дружелюбие. Я была одна среди доморощенных Бесстрашных. Поведясь на их настроения, я позволила себе перечить: — Я не поеду. Нет, — тихо, смотря на свою тарелку, сказала я, попытавшись улыбнуться, чтобы смягчить Командира. — Отказ подчиниться приказу командира равен… — …отправке к Изгоям, я знаю. Но… я не могу. Это против правил. Я не имею права туда возвращаться. — Никто не знает правила лучше, чем твой Командир, последняя. Эрик мог просто уйти, молча, как обычно. Так или иначе, я все равно пришла бы к воротам, чтобы машина увезла нас в родные края. Однако он вступил в полемику, что значит — его утро выдалось уж чересчур скучным. — И, тем не менее, сэр, я не могу. Эрик повел бровью, тяжело вздохнув, расцепил руки, расстегнул свой жакет и присел на место рядом со мной. Я смотрела, как он принимается за порцию слишком сладкой каши, сама стараясь не дышать и не двигаться. Сами собой в голове всплыли картинки страсти в движущемся поезде, его горячее дыхание, оставляющее мутное пятнышко конденсата на холодном серебристом полу вагона. Он, верно, почувствовал, как я напряглась и сжалась. Инициированные Бесстрашные смотрели на нас своими любопытствующими взглядами, не имея в себе хоть какого-то стыда. Свой стыд я потеряла еще в первый день нашей операции, место в которой я никак не могла для себя определить. — Зачем туда ехать? — Проверить кое-кого. Поезда выходят каждый день в разное время из разных точек во фракции и, как правило, с более высокой скоростью, нежели пассажирские. — Можете не пояснять, — выдохнула я, глядя на его небритую щеку. Но он продолжил, мне кажется потому, что так было принято по уставу. — …То есть их захватить не так уж легко. Особенно необученной горстке предателей. Кого устраивает для них особые условия, что и надо выяснить. — А я там зачем? Он не ответил, подзывая кого-то только вошедшего в столовую, не откладывая тарелку с кашей, которую я сегодня вряд ли смогу переварить. — Сэр, — кивнул М Командиру. Я готова была заплакать: он собирается повезти туда нас обоих. — Сегодня оставляешь свой отряд и вместе с… — Эрик не помнил моего имени. А я сама забыла фамилию. –… с ней отправляетесь в Дружелюбие. Лицо М, раньше так часто улыбавшееся, никак не изменилось. От мысли, что он впервые за два года повидает дом, он совершенно спокоен. Он настоящий Бесстрашный. А я трясусь, потирая больное плечо, несмотря на то, что знала, что получу прощение среди ветвей и солнца. — Во сколько ждать вас у ворот? — Через полчаса, — Эрик встал со скамейки. Случайно я задела рукой его голое предплечье. Он, наверно, не заметил мою лихорадку. — Переоденься, — кивнул мне Эрик и скрылся за лестницей. Среди других инициированных М не мог погладить мое плечо, которое бы сразу перестало ныть, не мог сказать хоть какие-то слова, чтобы мне не было так неспокойно. Он только сказал: — Сделай, как он велел, — и немного расслабился.

***

Впервые со дня моего прихода во фракцию я была одета по инструкции: черная холщовая куртка, такие же штаны, чистые носки, достающие до колена, бардовая майка, немного великоватая для меня, ботинки уже моего размера, сделанные с кожи коров, выращиваемых в Дружелюбии на убой. При параде я стояла около первого выхода, надеясь, что первым придет М, и мне удастся перекинуться с ним хоть парой фраз. Впервые за все мое пребывании во фракции, в ее отапливаемых комнатах, сделанных из бетона, мне по-настоящему не хватало человеческого тепла и близости, но не той, что дает мне новоявленный друг Джим и одержимый Командир, наводящий на меня все больше и больше сомнений, а той, что осадком Дружелюбия осталась во мне и связана в большинстве с Моррисоном. — Заправься, — тронул мое плечо подошедший М, чье изуродованное лицо в полутемном коридоре смотрелось как никогда прекрасным. Я обняла его, и он позволил, зная, что вокруг было свободно от работающих инициированных. — Я скучала, — он позволил мне поцеловать его в здоровую щеку и не отпускать. — Скажи это лучше своей матери, когда увидишь, — вернул в свой тон нотки Бесстрашия Моррисон, однако продолжая поглаживать мою больную спину. Я не знала, что ему ответить, и вместо того спросила: — Он же делает это специально, да? — Это не худшее, на что он способен. С одной стороны это даже помощь… своеобразная. — А с другой стороны он хочет свести меня с ума еще больше! — горько воскликнула я. — В каком смысле «еще больше»? Раньше Моррисон был единственным, с кем я могла говорить обо всех своих мыслях, чувствах и подозрениях. Помню, я даже со стенографической точностью передала ему свой политический разговор с Титом и не получила осуждения. Теперь же будучи взрослой, говорить с ним о постоянных выматывающих меня снах, где фигурировал только Эрик, было чересчур сложно, так как адекватных объяснений таким выбросам не было. — Просто… он утомляет. — Говорят, по поводу тебя были большие споры наверху. — С чего бы? — Опять же, говорят, что тебе кто-то специально вколол наркотик, от которого ты могла остаться парализованной. И что с каната ты упала по халатности Эрика. Я улыбнулась на его слова, как улыбаются сумасшедшие, услышавшие свой диагноз, не веря в него. — То есть, я была последней каплей, поэтому они все так… так… волнуются? — Не знаю, Эрин, не знаю. Просто перешедшие Дружелюбные, воспитанные в другой вере, всегда вызывали вопросы. И после истории с тестами сыворотки… — Кто-то умер, да? — Твой одноклассник Билли Сур. — Не помню его. — Еще твоя кузина Маргот. — Она была троюродной сестрой, или нет… — Тебя это не подавляет, не расстраивает? — изумился чувствительной крошке Эр Моррисон. — Нет, думаю, нет. Я отпустила его, кивнув, что нам пора было идти к воротам. Моррисон достал свой ключ и открыл проход в другую секцию здания. Мы пошли по железной решетке, взявшись за руки. — Почему ты не задаешь вопросов о том, что со мной было за это время? Я не хотела знать ответов, что было бы просто бесполезно и никчемно от моей надвигающейся кончины. — Каким по счету ты вышел в общем зачете? — Четвертым. — Удивительно! — вежливо улыбнулась ему я. — Я был сильнее и здоровее, вот и все. И страхов у меня было всего 10. — Какие? Я знала, что он не хотел об этом говорить, но всё-таки спросила. — Скорость, быть убитым, убить родного человека, разъяренные дикие животные, что иногда из лесов выходили, помнишь? — я кивнула. — Обрушение Забора, власть, огонь, — он тронул свой шрам, — осуждение, падение с высоты… Он произнес это на одном дыхании, будто много раз проговаривал это, заучивал. — А десятый? — Ты. Мне не потребовалось долгих часов молчания, чтобы осознать, что он хотел этим сказать. Как только мы преодолели еще несколько ворот и, наконец, вышли к автомобильному парку, я поняла его. Моррисон не боялся меня, как угрозы в виде диких животных, не боялся за мою жизнь, как за Забор или родных, не боялся, что я стану кем-то иным, как власть меняет всех его окружавших — не было ничего конкретного, отдельного. Я, проводившая с ним время с раннего детства, помнившая его маленьким, худым, глупым, нелепым и неуклюжим, уделявшая ему внимания больше, чем с родителям или сестрам, я была олицетворением всей его прошлой жизни, бывшей его сущностью, его фундаментом. Он одновременно боялся меня, как надвигающейся мощной силы, способной сбить его с ног, заставив жалеть о своем решение, так он и боялся, что со мной что-то случиться. Он опасался, что я сведу его с ума, как Эрик меня, и было это всё не от моей личной исключительности, а от времени, которое мы проводили вместе. Часть его длинной или короткой жизни, полной бед и радостей, олицетворяла я со своим кажущимся многим красивым лицом. Будто не замечая нас, молчавших, неестественно сторонившихся друг друга, Эрик зашел в парк и провел нас к одной из бронированных машин. Он, погрузив в багажник тяжелые ящики, которые принес с собой, подошёл ко мне и достал из своего кармана прозрачную белую пластиковую карту, такую, как у М. И вместо того, чтобы дать её мне в руки, Эрик потянул ремешок на одном из карманов на груди и вложил карту туда, осматривая меня, затем закрыл его, прихлопнув меня по плечу. — Чтоб не потеряла, — пояснил он. М этот обряд нисколько не тронул.

***

Я никогда не отправлялась в плавание, ровно, как и все жители Чикаго, однако укачивало меня точно как в тех рассказах, что мы читали в школе Дружелюбия. С прикрытыми глазами на заднем сидении черной бронированной машины, прямо за Эриком, я сидела, хватаясь одной рукой за стальную раму, опоясывающую корпус, а другой я прикасалась к белому запястью Моррисона, чей ровный ритм пульса под моими пальцами немного меня успокаивал. — Ты взволнован? — спросил Эрик М. Пульс у того ускорился. — Больше озадачен. Эрик выдержал паузу. Не в его стиле было заводить беседу с более низкими по рангу. — Вы ведь знакомы… Я говорила ему. Я сказала это прямо после падения, когда куклой брела по коридорам рядом с ним, когда М возвращался от Макса. Как я могла забыть об этом? Верно, тогда я мало представляла, что это могло изменить, кроме как осознание Эриком болезненной язвы Моррисона — меня. Стоит надавить немного и соперник, неявный и так довольно слабый, устранен. Вдруг меня осенило. Эрик наверняка руководил симуляциями второго этапа, где все страхи препарируются и выставляются напоказ, как при отборе фракций. То есть он мог видеть меня через призму сна Моррисона, еще не М, но Моррисона. У всех страхи покоятся в глубинах сознания, но вот она я, с тем же лицом из памяти М, десятый страх. Там он видел меня и, по непонятным причинам, запомнил. — Мы знакомы, — согласился М, выровняв пульс. Я сжала его запястье. Эрик смотрел на нас через экран заднего вида у него на панели. Его фраза вполне могла значить, что мы имели разговор здесь, около машины, или в штабе. Или Эрик подслушал нас еще на второй день. Жучком на одежде, в той кладовке, под моей кожей он узнал всё о нас, но пока ему нечего было нам предъявить. Моя спина снова разболелась от напряжения, я чувствовала, что приближаясь к дому, начинаю дрожать и сильнее потеть. — Она была там плохой девочкой? Поэтому ее и выгнали? — впервые проявил при мне эмоцию Эрик — он издал смешок и по-странному улыбнулся. — Я не знаю, я ушел раньше. Но силой она никогда не отличалась. М говорил слишком недружелюбно, натянуто, тоном, с которым не принято было разговаривать с сослуживцем, а сейчас любое брошенное слово означало для меня новые боли по всему телу. Я смотрела в пол, боясь из окон увидеть знакомую округу. Мы уже проехали центр, и тень от листьев падала на сиденья рядом с нами. Я почти расслабилась и заставляла себя радоваться солнцу, но Эрик скомандовал: — Доставайте карточки, — и повернулся к нам. Я заставила себя оторвать руку от М. Я готова была вновь потерять сознание. — Ни с кем не разговаривать без моей команды и не устраивать сцен, — сказал напоследок Эрик и заглушил машину. Моррисон сам сжал мою ладонь и взволнованно оглядывался, как не в себе. Врагами мы прибыли домой.