Последняя

Когда я засыпала на зеленой траве фермы Дружелюбия в перерывах на практике или между занятиями, сны мне никогда не запоминались. Я лежала тихо, почти не шевелясь, не издавая звуков, будто мертвая, о чем мне рассказывал Моррисон, лежащий рядом на своей желтой заплатанной куртке. Он считал, что меня сводила в сон его монотонная игра на банджо. Но в Бесстрашии не было банджо для Моррисона. Тут даже не было Моррисона, только М. Быть может это не давало мне спать спокойно, без снов, без звуков, без чувств, чтобы потом на утро не слышать от Питера о моих стенаниях. Однако вторая ночь была другой, совершенно забытой. Мучимая болью по всему телу, под действием лекарств, я потеряла сознание до того, как фракция приступила к ужину, а очнулась на мокром от чьей-то постиранной одежды полу. Меня толкал в спину какой-то Эрудит, уверяя всех, что раз от меня не несет, как от трупа, то я и еще живая. Последняя прыгунья с невыразительной интонацией поинтересовалась у него, откуда он может знать, как пахнут мертвые. Ответа я не услышала. — Эрик сказал, не трогать её! — продолжала Эрудитка будто спустя несколько слепых часов. — Она может простудиться… — негромко надо мной сказал мальчишеский, не сломанный, голос Джимми. Над его словами только посмеялись. Я была в сознании, но не находила сил открыть глаза, будто стала овощем, или калекой. Возможно, во мне что-то перекаратило от удара, и теперь я буду жить в себе, в полной темноте, как в закрытом герметичном сейфе под водой. Меня перевернули на другой бок, и теперь пол стал ледяным, а не мокрым, очень гладким. — Всё еще здесь? — громко спросил кто-то вдали, затем заскрипел резиновыми сапогами рядом с моей головой и ощупал лицо, поднес ладонь к носу, видимо, чтобы проверить, дышу ли я. — Ей дали лекарства, — сказал кто-то рядом с человеком в сапогах. — Слишком много снотворного. Ее рвало ночью? — Нет, — ответил Джимми испуганно. С ним, наверно, говорил Макс или Четыре. — Мы пришли, она лежала в одежде на одеяле. И не поднималась. — Эти Дружелюбные весьма нежные. Вчера в центре Эрудиции кто-то из них умер от сыворотки иммунитета. — Не здесь, Эрик, — осадили Командира. Мне было ужасно холодно, и прежде чем осознать это, я стала дрожать. Кто-то, стоявший близко, отошел от меня, будто я загибалась в предсмертных судорогах. Также неожиданно я начала кашлять, и невкусная слюна почувствовалась на моих губах. Я поняла, что хваталась за живот, вся согнувшаяся, как сломанная девчачья кукла. Спустя часы я самостоятельно перевернулась на спину и открыла глаза искусственному солнцу. В ослепленных светом глазах всё двоилось, но я могла понять, что надо мной было не менее пяти человек: Эрик, будто дремавший, держащий руки перед собой, как обычно; Четыре сразу опустился на колени, чтобы помочь встать, резче, чем требовалось, я отмахнулась от него; Молли и Джимми, слегка припугнутые, сразу ушли; последней была Убогая, полная жалости, как обычно. Ничего не изменилось, пока я спала. — Улыбайся, Дружелюбная. Тебя не похоронили заживо, — различился среди гудения ламп голос Эрика. Поворачивая затекшей шеей, по-настоящему я ожидала увидеть рядом Моррисона: он сообщил бы мне, что прозвенел звонок, и какая-нибудь Миссис зовет нас в класс. Он бы стряхнул со своей любимой желтой куртки сухую траву, подал мне руку. Но ожидать этого было так наивно и лишено смысла. — Есть что поесть? — выплюнув последний сгусток едкой слюны, спросила я. Холод перестал терзать меня.

***

Через полчаса меня оставили в большой и пустой общей комнате, где между кроватями будто посвистывал ветер. Я стояла, чувствуя себя тряпичной куклой: мои ноги были набиты мокрой плесневелой соломой, и вся я была годна разве что в огонь Бесстрашия. С подпаленными боками я стала вытряхивать из себя эту солому, стянула швы, связывающие ткань, и пошла в самую гущу костра. Меня окатило холодной водой из неисправленного бойлера, на который жаловался какой-то Эрудит еще в первый день. Вскоре толченый лед сменился весенним ручьем, протекавшим по иссушенным каналам города, а еще через несколько минут, кипяток пробудил меня, ошпарив пальцы ног. Я опустила голову. Моя всегда загорелая кожа будто стала светлее. На пояснице и спине, по всей правой стороне пролегли иссиня-черные пятна с красными и фиолетовыми извилинами, что я заметила, оглянувшись в зеркала над умывальниками. Мне захотелось смыть эти чернильные пятна, но вдруг показалось, что дотронься я пальцем до своей кожи, как всё моё тело размякнет в черной краске. Надо быть осторожнее, говоря «боялась» в этой фракции. Хотя, в конце концов, я обреку себя на паранойю, если буду составлять собственную цензуру в голове. — В Яме через минуту, — донеслось с лестницы. Я обернулась и за каплями хлорированной горячей воды, от которой защипало глаза, увидела Эрика, быстро скрывшегося за бетонной стеной. Не выключая воду, я надела на голое тело серую тренировочную майку, чужие мешковатые, кажется, мужские бриджи и тонкие кроссовки какой-то Эрудитки, лежащие поблизости. Эрик не дожидался меня у входа. Он собрал на бетонных балках Ямы несколько десятков инициированных, кивнув мне встать среди них, когда неловкими шаркающими движениями я показалась на свет. Все уже стояли смирно в самоорганизованных рядах. — Дружелюбная, — выдохнул Эрик, закатив красивые глаза, — упадешь в строю, упадешь на дно иерархии — к Изгоям. Я вдруг поняла, что не могла держать свое туловище по ровной линии. Головой я покачивалась то вправо, то влево, задевая плечом локоть какого-то жутко высокого Бесстрашного. Он легко мотнул этим локтем, и я снова встала на место, расставив ноги пошире. Пришедший Макс декларировал: — Изгои стали представлять большую угрозу, чем прежде. Они заполняют поезда практически незаметно, крадут провизию и также незаметно скрываются. Ваша задача — охрана вагонов. По одному или парой на каждый вагон. — Сэр, можно вопрос? — спросил тот высокий рядом со мной. От болей в шее я не могла посмотреть на него, или же мне просто было…страшно. Макс кивнул парню, тот продолжил: — А не будет ли проще и эффективнее установить охрану на двери, простой замок или камеры с сигнализацией. — Дело не просто в охране. Нам надо их поймать. Они организуют кражу, и вы их схватите. — Или будете приманкой, — хмыкнул Эрик, не покидая своего места. Он оглядывал ряды из-за спины Макса, пока не остановился на мне, тихо запрятавшейся за гигантом-Бесстрашным. Я встретила его взгляд как вызов, и мне не хотелось думать, что проявленное излишнее внимание как-то связано с моей уродливой болезненной наготой какими-то минутами позже. — Они жаждут крови, как дикие звери. Увидев наш цветочек, Дружелюбную, несколько накинутся, а клетка захлопнется… — Такого не будет, — устало проговорил Макс, повернувшись к коллеге. Эрик пожал плечами, мол «Как скажешь», но все понимали, что так оно и будет. Я, как капля нефти в океане, отравила весь строй своей слабостью и страхом, а значит, никто из стоящих здесь не был нужным фракции и нашему дивному новому обществу.

***

Мне не выдали ружья, не дали формы по размеру, как предстоящего шанса проявить себя или элементарно выжить. На это у Эрика, как всегда, нашлось объяснение. После команды «вольно», когда я по-прежнему стояла, легко покачиваясь от любой звуковой волны. Командир подошел ко мне, положив широкую белую ладонь на мою покрытую испариной и синими чернилами спину. Он доложил мне, толкнув в сторону группы, что для меня это даже не шанс быть полезной, это просто экскурс в то, чего мне стоит ожидать, когда я вновь упаду вниз, как с каната, а Убогая по-прежнему будет наблюдать… У немноголюдной платформы, когда мы были закрыты от Макса черным строем инициированных, Эрик пояснил мне все «табу». В эти вылазки я не имела права: а) Спрашивать что-то у инициированных; б) Возражать Командирам (как и всегда); в) Отходить от Эрика хотя бы на шаг; г) Действовать без команды, словно я была даже не солдатом, а псом на привязи. Все происходило очень быстро, и никто не смел никого задерживать. Макс сделал короткий жест рукой и строй инициированных побежал вслед за прибывшим поездом. Тот высокий юноша первым открыл двери в вагон и не собирался подавать руки товарищам. А я готова была кричать об этом… Мои кости облили в кислоте, и они стали похожи на абрикосовое желе, что делала моя мама для всего содружества летом. Я вдруг поняла, что не могла передвигаться, мой опорно-двигательный аппарат отказывался работать, как и легкие. Я уверена, что мой организм также стал бы отторгать пищу, как и любое общество и любые движения. Я сделала шаг, а дальше меня подтолкнул Эрик. Такой высокий, с широкими плечами, чистой белой кожей, приглаженными волосами… он не впервые показался мне невероятно привлекательным в тот момент, когда изнутри во мне все обрывалось: ниточки что держали мои почки, связующие между кишками, все сосуды и капилляры. Я сосредоточила свое внимание на его отесанной спине и шершавой руке, тащащей меня за собой, чтобы набирающий скорость поезд так сильно не соблазнял броситься на рельсы. В конце концов мне пришлось сделать рывок и прыгнуть, чтобы мой милый друг Моррисон, закрывшийся за формой с буковой «М» на рукаве, затащил меня в поезд, несмотря на неодобрительные замечания того высокого, одного из тех, с кем я не имела права говорить. — Зачем Вы её сюда притащили? — все-таки спросил он, когда Эрик без особого труда, нисколько не сбив дыхание, залез в вагон, удостоверившись, что операция началась. Я не могла поверить, лежа на стальном полу вагона, отражающим мое зеленое лицо, что еще недавно была на грани смерти, практически в коме. Наверно, в этом и заключалась вся суть Бесстрашия: хвосты у них отрастали как у ящериц, ушедшим быстро находилась замена, ничего не дорого, нельзя оставлять ничего лишнего, тащить на себе непосильную ношу. Меня вновь подняли, но Эрик, чьим хищным вниманием я пресытилась, отошел в другую часть вагона, а передо мной стоял М, пытавшийся претвориться, что я была просто мусором, что взяли по блату из мутных целей. Или ему не надо было претворяться… — Всем нужна практика, — ответил Макс высокому. — В Бесстрашии увеличивается смертность. О принятии мер нам доложили сверху. Формулировки Макса были на первый взгляд были кристально чисты, однако никакой точно информации не давали. — Спасибо, — промямлила я Моррисону, постаравшись улыбнуться. Он скрылся со своим напарником в соседнем вагоне, и дверь за ними прочно закрылась. Так через несколько минут я могла услышать только: — Мы одни, Дружелюбная. Не подставляйся под пули. Эрик проверил часы на своем экране и обозначил, что мы обязаны сидеть здесь как минимум 6 часов. Следующие 6 часов я буду обязана провести с кем-то другим и уже затем смогу свободно помочиться и лечь спать до следующей смены. И так пока полностью не восстановлюсь по мнению аппаратов здоровья. А до тех пор я обречена оставаться последней.

***

Я не выдержала и двух часов. С разрешения Командира мои джемовые кости прилегли на одном из ящиков Дружелюбия. Я много раз видела, как их упаковывали и транспортировали, как подписывали и вели учет. Я знала, что открываются они не так просто, и к каждому ящику обязательно надо было вводить какой-то код, как правило, четырехзначный. Таким образом транспортировались особо важные грузы, вроде икры для застолий, которую специально выводил один наш сосед, чье имя я не могла вспомнить, или какие-то изделия, что производились по специальным заказам фракций. Эти ящики были самым нужным для Изгоев и одновременно самым недоступным. Чтобы открыть их, надо иметь доступ к базам данных, как у моего отца, например. С другими грузами все было гораздо проще. При резких поворотах (поезд двигался по круговому маршруту, чтобы не заморачиваться с перебросом групп) по краю вагона перекатывались плохо закрепленные бочки с соком и вином, с верхних ярусов упало уже несколько яблок из сеток, которые Командир выбросил через маленькое окошко. По всему нашему вагону слабо, но приятно пахло имбирем. Я уснула, почувствовав жизнь и природу дома, наконец-то разделившись с бетонной Ямой, олицетворяющей для меня Бесстрашие. Мы обязаны были сидеть тихо, скрывшись за провиантом, чтобы Изгои не были предупреждены о нашем присутствии. Это было хорошо, хотя бы из-за отсутствия возможных общем тем для разговора с Командиром (что как бы сразу отметало возможность диалога). Все что нам оставалось это буравить взглядом стены, делая упражнения для глаз, что мне показывали в школе. Эрик же, не стесняясь, осматривал меня, потирая приклад своего ружья. Вдруг мне стало страшно от его холодности, за которой мог скрываться трезвый расчет или сумасшествие, ведь никто не знал, кем он мог быть на самом деле, что с ним сделали Эрудиты, что в нем развило Бесстрашие. От этих размышлений мой отдых перестал быть похож на анабиоз, я впервые за несколько месяцев увидела сон, но не мирный и приятный, как запах имбиря в вагоне, он был горький и прожигающий, как его вкус. Я бы, наверно, и не заметила разницы. Мы сидели за шатающимися бочками, как и прежде, бессловесно смотрели друг на друга, как и прежде, и вдруг он встал и занял место рядом со мной. Я тогда скукожилась ещё сильнее, стараясь не выражать неодобрения. Мое Дружелюбное начало в глазах и улыбке показывало только вежливость, ведь в этом не было ничего такого, ему просто надоело сидеть на одном месте. Эрик отставил свое ружье и снял верхнюю куртку, раскинув ее перед моими коленями. Затем стал расшнуровывать ботинки, при этом не призывая меня к тому же. Расправившись с тонкой нижней футболкой и ремнем, что аккуратно лёг рядом с сапогами и прочей одеждой, Эрик приступил ко мне. Не встретив особого сопротивления, он снял с меня чужие кроссовки, майку, широкие бриджи, прежде чем приступить к белью, сложил свои форменные штаны. Полностью раздетые мы сидели на его куртке, и только когда поезд прошел очередной поворот, и стих треск коробок и бочек, он приступил к основной части. Скупой на ласки Эрик поцеловал мои отчего-то не болезненные и не зудящие синяки на спине, шее, ногах и бедрах. Он не давал мне сделать лишних движений, ожидая, что я вырвусь, закричу и убегу. Хотя он вряд ли мог понять, что я не могла сделать что-то, даже осознавая, что М находился в соседнем вагоне, за двумя железными стенками. Я сидела на месте просто от скуки и усталости, от отсутствия страха перед ним и перед его действиями, ведь это всё было во сне, где ты абсолютно ничему не удивляешься. Я прогибалась перед ним, не осознавая реальность ощущений. Мне не было приятно, конечно же нет. Я не могла даже думать о каком-либо удовольствии или тяжелом теле, нависшим надо мной, теплом, в отличие от пола вагона, о доме, чьи пейзажи мы, наверняка, проезжали, о Моррисоне, который М, или же о самом Эрике, о его сущности, о его мотивах. Мы поцеловались в этом сне только один раз, но страстно с каким-то неуместным причмокиванием и вырвавшимся стоном, переместившим меня в реальную жизнь и реальное время, где Эрик сидел в метре от меня, быстро перебирал пальцами по своему экрану и был сосредоточен, как и прежде. В тот день набега не произошло. Какого-либо опыта я для себя не вывела. Единственной наградой за сегодняшние мучения для меня было неловкое и незаметное сжатие ладони М в толпе инициированных.