Последняя

Оставшиеся на краю крыши, покрытой серым пыльным щебнем, запачкавшим мои яркие одежды, встали полукругом. Все жались друг к другу, предвкушая минуту, когда их тело унесет в бездну. Несмотря на то, что большая часть новобранцев спрыгнула почти безропотно, рядом со мной тряслась девушка из Эрудиции, довольно полная с широкими бедрами и некрасивым грязным лицом с двумя параллельными порезами, наверно первыми в ее стерильной жизни Эрудита. Она прятала дрожащие руки в карманы пиджака и не поднимала глаз на Командира, чей бас будто придавливал ее к земле. Сразу стал ясен ее первый страх — высота. Домашние привычки вытягивали из меня слова поддержки и рисованную улыбку, однако я стояла на месте, держа руки по бокам, и смотрела на солнце в своем пике. Совершенно очевидно, что внизу безопасно, никто не разобьется (если, конечно, не попадет мимо огромной круглой дыры в крыше), но ведь может случиться так, что там будет вода, а в иссушенном озере Мичиган плавать было совсем неуместно. Даже приближенные к природе, вроде Дружелюбных, не всегда этим владели, занимаясь своей картошкой и скотом. Долговязый с широким туловищем, короткими крепкими руками, выходящими из покатых плеч, с большими ладонями, статуя, не человек, Командир поначалу казавшийся скучающим, вдруг оказался стоящим вплотную к моей невысокой фигуре, не вызывая у меня какого-либо трепета или напряжения. Скорее всего его стали раздражать разглядывания его монументальности. Не отвлекая меня от созерцания синевы неба, он приказал крайнему парню из Искренних прыгать, тот, разумеется, не посмел ослушаться. Девушка из Эрудиции выдохнула, благодарная за еще одну лишнюю отложенную минуту. Я не смотрела, как очередной мальчик скрылся с горизонта, но услышала отдаляющийся от меня крик, то ли ужаса, то ли восторга. — Кто следующий? — безоблачное небо мне наскучило, и я подняла голову к возвышавшемуся надо мной Эрику, вспотевшему от жары. — Может ты? — он смотрел на меня, но понять, что приказ, хоть и не звучал как таковой, поступил в мою сторону, было крайне тяжело. В Дружелюбии не отдавали приказов. По привычке я улыбнулась его сухому, скупому на эмоции лицу, посмотрела на эрудированную, не сводящую глаз с высокой подложки для прыжка. Отойдя от Эрика, я сняла порванную пыльную оранжевую сорочку, оставаясь в объемистых коротких льняных бриджах и в топе, который носила вместо лифчика. Мне показалась забавной идея прыгнуть туда полностью голой, как мать родила, что стало бы символом нового рождения. Однако червь, живущий внутри моего желудка, начинал извиваться, будто предупреждал, что простым быстрым прыжком это не кончится. — Хватит лыбиться. Иди, — в уже ставшей привычной ленивой манере проговорил Эрик, подобрав оставленную мною одежду и скинув ее с крыши на дорогу. Из-за неудобных плетеных шлепанцев я спотыкаюсь, только поставив правую ногу на возвышение перед обрывом. С неожиданностью для себя самой мне захотелось запаниковать. Я взялась обеими руками за горячую поверхность черной черепицы и не решалась сдвинуться, будто ожидая, что мои муки кто-то прекратит и столкнет с края. — Может тебе помочь, солнце? Это солнце слепило меня, впервые за всю жизнь неимоверно раздражало. Щурясь, я не могла видеть лиц оставшихся и Эрика, который, как я могла догадаться, не сменил эмоцию на красивом лице. Я хотела попросить, чтобы он достал пистолет, который прятал под пропитанной вонючим потом формой, и застрелил меня, увеличивая число вакантных мест во фракции. Тогда бы мое тело бесформенным мешком достигло дна, доставив всем меньше хлопот, чем если бы я прыгнула туда в полном сознании и по своей воле. В ответ на вопрос, прозвучавший будто миллион лет назад, я издаю подобие смешка, громко выдыхаю, наконец сумев твердо встать на наклонную поверхность, и, увлекаемая внешней силой горячей руки Эрика, все-таки падаю с крыши, становясь слепой, глухой, абсолютно дезоориентированной, зато не потонувшей. Меня захватывает удушье и жесткость страховочной сетки. Стащивший меня мужчина сразу спросил, не давая прийти в себя: — Как тебя зовут? Ловя воздух и потирая остро колющее плечо, я чересчур громко говорю: — Эрин! — Спрыгнула Эрин! — объявляет он под незаслуженные аплодисменты и отправляет меня к остальным, стоящим у каменной стены неизвестного мне помещения. Некий неофит берет меня за плечо и ставит в последний ряд. — Ты свою одежду по пути растеряла? — усмехнулась чернокожая девчонка в одежде Искренних. В этой бетонной коробке было так темно и душно, что голова закружилась, а то белье, что оставалось на мне, казалось тяжелым и толстым. Еле как удерживаясь на ногах, к тому моменту, когда спрыгнула последняя Эрудированная и Эрик, меня вырвало чем-то красно-фиолетовым на черную куртку рядом стоящему парню, брезгливо отошедшему на несколько шагов. Две корки свежего ржаного хлеба, сваренное яйцо и земляничный морс, которые я съела уже миллион лет назад — мой последний завтрак дома. Мужчина, назвавшийся Четыре, никак не отреагировал на слабость моего желудка, что меня немного смутило, ведь по легендам Бесстрашные вырезают любые человеческие слабости острыми непродезинфицированными скальпелями, затем точно также поступая со страхами. А тут я даже не получила смешка от неофитов, только поднятые бровки обернувшейся на меня большеглазой Убогой, которая прыгнула первой. Видимо я не Бесстрашная, раз сожаление и жалость незнакомки дает мне силы поднять глаза на группу. — Тебе легче? Может и тут помочь, мисс Улыбочка? — Это тебе не с поездов прыгать! Я стояла в темноте среди студентов и поверх плеч смогла рассмотреть только блеск сережки над бровью командира. Не видя его лица, я была уверена, что линия его губ не искривилась, руки он держал, как и раньше, перед собой. Будь я тщеславной, проявленное внимание со стороны верхушки власти жутко бы мне польстило, однако сейчас, здесь, в темной душной пещере, лишенной цвета, мне всё больше стало казаться, что нас привели на расстрел, что пройдет еще пара секунд и ни меня, ни Убогой, ни дерзкой Искренней, ни того неофита, задвинувшего меня за задние ряды, здесь не будет: нас расстреляют за предательство и никто никогда не узнает правды. Я пожалела, что избавилась от порванной напополам сорочки. Оставшаяся на мне одежда смердела, как конюшня, которую не почистили с утра, однако никого вокруг это по-прежнему не заботило, и я осталась на своем месте, забыв про дикую боль в плече и коленях, натертых жесткой сеткой. Этот прыжок (скорее падение) перерубило меня напополам, и поэтому уже внизу я разучилась паниковать, а бояться во фракции Дружелюбия никогда не умела. — Тут всегда так темно? — тихо, стараясь не открывать рта, поинтересовалась я одного из инструкторов, стоящих с краю. Вместо ответа я получила улыбку, которую здесь называют ехидной усмешкой. — Что, клаустрофобия? Боязнь темноты, высоты… — стал перечислять Эрудит позади меня. — Ты точно на тот поезд села? Я рассмеялась искренне, шутка действительно показалась мне смешной. Оставалось надеяться, что мой смех не был так сильно похож на истерику. Когда пришел момент идти к спальням, я успокоилась, прошла со всеми в ряду, встав последней. Проходя мимо Эрика, я с предыханием и крайней доброжелательностью произнесла: — Счастья тебе!

***

Я не спешила переодеваться, предпочитая наблюдать, как стесняется Убогая и нерешительно расстегивает штаны Эрудитка, прыгнувшая последней. Два парня рядом со мной, не стесняясь, меняли трусы, две девушки нагишом отправились в душ. — Я могу отвернуться, если хочешь… — сказал мне низкий Искренний, прыгнувший передо мной. Его тихий голос контрастировал с тем криком из глубин во время падения, который навсегда останется у меня в памяти. А кричала ли я? — Зачем? — улыбаюсь я. На моем подбородке уже подсох вырвавшийся наружу завтрак. — Ну, ты же… — Всё прекрасно. Мне нравится твой жакет. Чем вы их выбеливаете? — спросила я, будто надо мной сейчас был деревянный купол, а не бетонная стена в какой-то вырытой норе под землей. — Моя мама… это… она их там как-то… — он не был заикой, просто его накрыла вся окружающая обстановка толстым колпаком. — Они их просто не пачкают, — ответил за меня Эрудит, снимавший белую футболку. Искренний всё-таки отвел взгляд, когда я стянула воняющую майку и шорты, надевая на себя новую одежду непривычного цвета, как новую кожу. — Жду не дождусь, когда у кого-то от местной еды здесь начнется запор, — смыв за собой, оповестил всех бывший Искренний. — Темнота, похрапывания и тут на тебе! — он загоготал. — Кстати, Дружелюбная, — он повернулся ко мне, совсем не обратив внимания на наготу, будто мы жили здесь уже несколько недель, — а вы листьями подтираетесь? — Осторожно, эти листья могут поездом приезжать в твою фракцию. Питер раскрыл глаза, удивляясь дружелюбному по тону ответу. — Вот всегда вы врёте, Дружелюбные. — Только чтобы сохранить мир, — напомнил ему друг из Эрудитов. Питер собирался что-то ответить, но отвлекся на Четыре, вошедшего в спальню, чтобы сообщить полуголым девчонкам у входа, что наше время истекло. Я была рада представившейся возможности выбросить остатки одежды, которые мне уже не принадлежали.

***

Я не могла есть. Еще сохраняя в себе душевное спокойствие, волнение не давало мне съесть стейк средней прожарки, который никогда не подавали в Дружелюбии. Стол был заставлен белковыми продуктами, самыми привычными из которых были только яйца, опротивевшие мне. Салаты были заправлены жирным майонезным соусом, печенье на чай покрыто белой глазурью. По всему столу стояли сахарницы и разные склянки со специями, произраставшие в имитирующих климат теплицах Дружелюбия. Мальчик, первый заговоривший со мной, сидел напротив и с удовольствием уплетал мясо, с размазанными по жестяной тарелке соусами. — Как тебя зовут? — всё-таки решилась я спросить в самый неудобный для него момент. — Джеймс, — он закашлялся, постучал по груди и исправился, — то есть Джимми. Я Джимми. — Хорошо, — кивнула ему я. — Приятного аппетита. Моё имя он спросить постеснялся. Несмотря на то, что все были заняты своим ужином, на новеньких постоянно оборачивались, что-то обговаривая между собой, обсуждая и, быть может, делая ставки. Белокурая Марлен сидящая в метрах пяти от меня сразу заболталась с каким-то крупным чернокожим с бледной татуировкой Бесстрашия на плече. Он не улыбался ей, но выглядел расположенным к беседе. — Ты только посмотри, как выделывается, — шепнула последняя прыгунья своему новому другу. — Будто это ей поможет. А что поможет мне? — На тебя заглядываются, — вдруг произносит какой-то Искренний, нагибающийся через меня за миской с перезрелыми помидорами. Он устроился в трех койках от меня в спальне. — Ты им явно нравишься. По правилам я ответила: — Спасибо. — Даже Эрик, — добавил он, не пытаясь шептаться. — Вон там, посмотри, — Искренний кивнул в сторону балкончика, где располагались столы командиров. Эрик и какой-то мужчина мало увлеченно о чем-то разговаривали. — Спасибо, — повторила я, — по-моему девушки его не интересуют. И не делай так больше, пожалуйста, он тебя явно заметил. — А. Ну да, — парень вернулся к своему гамбургеру. Странно осознавать свою привлекательность для людей, злоупотребляющих пирсингом и татуировками. В Дружелюбии понятие «красота» было размыто. Никто никогда бы тебе не бросил на улице: «Уродка! Жирная!» и производные. Противоположно этому комплименты говорились без лести, но с явным преувеличением для достижения какого-либо эффекта, чтобы отвлечь от чего-то или заполнить паузу в разговоре. Отчасти Искренний Питер был прав, я выросла среди лгунов. Однако что-то мне подсказывало, что не в какой-либо форме привлекательности была причина столь ярко выраженного интереса и внимания Эрика. Мы определенно уже встречались. Это могло случиться, например, когда мы с отцом отвозили урожай в штаб Бесстрашия, или когда пара их отрядов приезжала на ежемесячный осмотр территории для обеспечения безопасности. Но я понимала, что увидев Эрика хоть раз, его образ бы прочно засел в моей долговременной памяти, являясь иногда в кошмарах. За прошедший час трапезы я съела два листочка салата, которые обязательно нельзя опрыскивать при поливе, отщипнула от ржаного хлеба с изюмом, который сама же, наверно, раскладывала по противням, помогая маме, а буханки папа отвез сюда утром, выбирая самые лучшие, как обычно. Будь моё сердце бутоном, эти мысли не вырывали бы по лепестку, причиняя боль еще здоровому растению, нет. Полная омерзения к самой себе, мне было ясно, что я не увядала, прощаясь с прошлой жизнью. Прозвенел гудок. С выкриками одобрения (кого-то даже несли на руках) зал, стуча кружками по столам, отправил новообращенных свыкаться с новой обстановкой. Проходя через гудящие столы за колонной Эрика, я вдруг заметила настоящую причину моего нахождения здесь. Она не обратила на меня внимания, перешептываясь о чём-то с подругой. Эта причина стала практически неузнаваемой под новым образом и новым статусом. Меня накрыло абсолютное спокойствие и уже в спальном помещении, пока никто не видел, меня снова вырвало.