Последняя

Той ночью я падала из поезда, снова и снова ударяясь о красный, будто залитый кровью, щебень, который почему-то стал гладким и отражающим лучи полуденного солнца. Когда я вставала, передо мной не возникало образа Эрика и Четыре с заряженными ружьями, отправляющими меня назад, нет, — стоило поднять глаза, и передо мной снова оказывались железные балки, покрашенные Дружелюбием пару лет назад, от чего желтое покрытие потемнело от пыли и облупилось. Я вскарабкивалась на балки, не жалея пальцев, которые могло зажать в узких отверстиях. В первый раз меня нёс адреналин толпы перешедших; во второй и третий любопытство; на четвертый я запаниковала, и с диким криком меня унесло на тротуар под путями. Поэтому на пятый раз я стала абсолютно равнодушна и безэмоциональна. Осознав, что всё произошедшее так или иначе не придет к завершению, я просто переживала это, как ежедневные уроки в школе Дружелюбия. От этого время до пробуждения, которого я не предполагала, затянулось будто на все 16 лет. Я встала не сразу, будто кошмар стал приятнее суровой реальности. Скорее мне просто не был привычен звук железной трубы, бьющейся о перила лестницы. Произвольный такт от рук Четыре никак не сочетался с утренней трансляцией мелодий перебираемых струн банджо. Я успела забыть, как меня раздражали одинаковый порядок нот в течение многих лет, как я чувствовала, будто меня били этой же трубой по самому темечку. — Дружелюбная, вставай, — проходя мимо, пнул ножку моей кровати Питер. Он весь опух, но не от слез. — Ты всю ночь стонала, Дружелюбная. Я места себе не находил. — Это Ал рыдал, Питер, — усмехнулся его друг, Искренний. — Нет, — протянул тот, — эти звуки я ни с чем не спутаю. Вот чем вы в своем Дружелюбии занимаетесь, — прищурил он свои и так маленькие глазки. — Это её вчерашние зрелища так взволновали, определенно. Улыбнувшись на их слова, я продолжала лежать на своем тонком матраце, рассматривая длинную подвешенную под потолком лампу, заменяющую солнце на ферме Дружелюбия. Моя кровать была с самого краю, у лестницы, поэтому когда свежий и полностью одетый Четыре спустился с нее, тут же оказался нагибающимся надо мной, прикрывая Бесстрашное солнце. — Тебе лучше встать. Сейчас спустится Эрик, — солнце вернулось ко мне, а Четыре объявил утреннюю пробежку перед завтраком. В Дружелюбии всё сводилось к любви к своему окружению и своей работе, Бесстрашие же заставляет меня перечеркнуть прежние «люблю», составляя личный список «НЕ». Пока он таков: 1.Темнота; 2.Упоминания Эрика; 3.Бег. Зимой всё это сложится, когда в зимнее утро короткого дня, Эрик поведет группу на пробежку. Я даже заулыбалась. — Дружелюбная будет бегать в пижаме, — фыркнул Питер, вскоре отвлекшись на одевающуюся Убогую. Через две минуты, пока от работы вентиляции надо мной качалось солнце, наверху показался Эрик, ознаменовавший то, что моё время истекло. Я натянула ботинки, забыв о длинных серых носках на спинке кровати.

***

Я заклеивала выданными пластырями мозоли на ногах, словно возвращалась в день выбора фракций, когда выданным ножом необдуманно и скоро моя кровь пролилась и зашипела в чаше, забурлила в жилах под кожей. Лидер Дружелюбия Джоанна, протянула мне тогда белый кусочек клейкой ленты, что было последней вещью, сделанной для меня родной фракцией. Она была фирменно приветлива и весьма лояльна ко мне и милому парню, чье имя стерлось у меня из памяти, как только маленькие камешки разорвали мою легкую сорочку. Тот парень остался в поезде. — Какие-то еще проблемы? Бывший Искренний Джимми поплелся со мной в лазарет. Он серьезно порезался, когда решил укоротить канцелярским ножом края своих толстых черных штанов. В коридоре мальчик признался мне, что ему стало стыдно спрашивать у инструкторов в самый первый день, где он мог бы достать бинт, поэтому незаметно замотал порез кусочком ткани от старой одежды Искренних. Раз он теперь Бесстрашный, виной его предотвратившейся инфекции будет гордость, а не предполагаемая трусость. — Плечо заболело, когда на сетку упала, — призналась я врачу. Она достала из нагрудного кармана черного пальто, фасона подобного тому, что носил Эрик, экран размером с ладонь и ручку. Ручка оказалась маленьким сканером, ткнув которым в больное место, она сообщила: — Просто ушиб. Ваш Командир наверняка не объяснил, как надо падать. — Верно, — улыбнулась холодной женщине я. Звуки шагов возвращающегося Джимми отражались от серых стен подземного лазарета. Вскоре он встал рядом с моей кушеткой, рассматривая свою абсолютно чистую и гладкую руку. С такими технологиями даже странно, что некоторые Бесстрашные имели шрамы на лице и теле. Быть может они служили им устрашением или украшением. — Эрудиты такие твари, но работать они умеют, — сказал довольный мальчик, продолжая рассматривать свою руку, сравнивая ее со здоровой. Я вдруг поняла, что даже мысленно никого никогда даже дураком не называла. — Верно, — повторила я. Женщина выдала мне светло-розовую сыворотку в прозрачной упаковке и молча ушла, поглядывая в свой экран. По привычке я крикнула ей вслед: — Спасибо! Хорошего дня! — в этой обстановке мои пожелания звучали, как насмешка. Я проглотила безвкусное лекарство. — А вы в Дружелюбии только травками лечитесь? — наблюдая за тем, как я сначала долго смотрела на жидкость и нюхала её, спросил Джимми. Если бы это спросил Питер или последняя прыгунья, это не доставило бы мне больше или меньше дискомфорта. В память вместе со сном врезались слова Четыре: «Вы Бесстрашные», что воспринялось мной, как очередной приказ, отчего перестали волновать их прежние привычки, будто на самом деле их науськивали говорить гадости в лицо из какого-то извращенного чувства юмора. В Искренности недолюбливали Дружелюбие, однако их выходец Джимми с его большими голубыми глазами, узким лбом и губами с приподнятыми уголками не был похож на человека, желающего обидеть даже рожденного в ряду соперников. Он просто говорил, что думал, возможно, как и Питер. — Там всё как у всех. Просто я это не люблю. — Что ж, теперь тебе здесь придется бывать всё чаще, привыкай, — он погладил свой живот и оглянулся. За ширмами были спрятаны несколько больных. — Пойдем, съедим что-нибудь. А то от бега у меня желудок будто к спине приклеился и оторвался. Не вериться, что так теперь каждое утро! В Искренности мы каждое утро… а, впрочем, не важно, — мне и правда не хотелось это слышать. — Кстати, еда тут хороша. Не удивительно, что они все тут такие…крупные. — Мама всегда говорила, что у меня бедра роженицы, — под влиянием Искреннего Джимми, с моих губ слова слетали быстрее, чем голова успевала подумать. — У тебя красивые бедра, — выпалил он. Его большие уши покраснели. Я ответила, что и должна была: — Спасибо. — Я не имел в виду, что у матерей они какие-то не такие или… просто они как правило больше… Я читал в учебнике, что… — Я уже забыла, Джимми. Забыла, — я смеялась. Меня стало поколачивать от окружающей сырости и холода. При беге за группой, я не могла выбрать, что меня раздражало больше: горящие легкие и натирающиеся с каждым метром пятки или озноб в голых конечностях. По лестнице мы поднялись на верхний ярус, где из широких дверей столовой нестройной толпой из столовой выходили инициированные Бесстрашные, отправляющиеся на работу. Они переговаривались между собой, не обращая на нас внимания. Джимми воскликнул, не приметив за своей спиной Эрика: — Не может быть! Мы опоздали! Командир, держа сцепленные руки перед собой, обошел мальчика вокруг, встав рядом со мной, медленно переводя равнодушные глаза с меня на Джимми: — Где вы были? Джимми замялся, но выдавил из себя: — В мед. центре… Эрик ждал ответа от меня. Я ответила: — Доброе утро. Четыре бы сдвинул брови или хмыкнул. Макс бы ответил что-нибудь про дисциплину. Лорен бы не стала спрашивать. Эрик развернулся на пятках и молча ушел в столовую. Джимми будто толкнули в спину, он заспешил за ним. Толпа развеялась. За длинным столом на прибитых к полу скамейках еще сидели урожденные. Рядом с ними жались друг к другу перешедшие. Некоторые работники, с эмблемой «П» на рукавах, к которым подошел Эрик, доедали свой завтрак. — Эрик сказал быть всем в Яме потом, — сообщила какая-то девушка, разрезая блинчик, когда мы подошли к столу. — Эрик. Эрик. Эрик. Эрик… Эрик, — начала бубнить я, вновь не находя в себе аппетита от оставшихся несвежих булочек и джема, сделанного в прошлом сезоне. Джимми вся еда на столе была по душе. — У тебя какие-то проблемы? — спросила последняя прыгунья. — Нет, — сказала я чуть громче обычного, — все прекрасно. Просто он везде и всегда. А прошли только первые сутки. Не то чтобы мне не было неприятно его присутствие… — Так вот почему ты перешла, Дружелюбная, — вмешался друг Молли, мулат. — Тебе стало скучно! — Весело и интересно станет, когда будет вывешен рейтинг, — Эрик подошел к Джимми со спины, положив могучую руку на его худое плечо. Джимми закашлялся от неожиданности, по его лицу потекли прозрачные сопли. Безропотно убрав руку Командира, я мягко постучала по спине мальчика, и ему стало чуть легче. — Что за рейтинг? — удивилась урожденная, сидящая за моей спиной. Эрик не ответил ей, только кинув мне перед тем, как уйти: — Оденься. — Наверно заботился, что ты простудишься, — захихикал какой-то Искренний, найдя в себе смелость сказать это, только когда широкая фигура Эрика скрылась в дверях. — Эрик. Эрик. Эрик. Эрик. Эрик… Эрик… Эрик… Эрик. — По-моему, она втюрилась, — заключил Питер, попивая что-то из начищенной кружки. — Это объясняет бурную ночь… для моих ушей. У меня сложилось впечатление, что в общей спальне спим только мы двое. — Ты это будешь? — спросил оправившийся Джимми, кивая на нетронутую порцию. — Нет. Ешь с удовольствием, — я придвинула к нему тарелку, затем выпила безвкусный кофе, пытаясь не морщиться. «Имей уважение и ешь, что дают! — говорила мать когда-то. — Благодари Создателей, что у тебя есть кров, еда, тепло и свобода, каким бы это ни было! Ты не видела плохих времен. Изгои бы никогда кусок хлеба не выкинули! Не ты выпекала и выращивала это, не тебе жаловаться». — СКАНДАЛ! — зарычал Питер. Джимми выронил хлеб из тонких пальцев. — Дружелюбная не пожелала приятного аппетита всем в здании! Череду скандалов начала Убогая, показавшая ножки! Это серийное убийство нравственности! СКАНДАЛ! — он стучал пустой кружкой по столу, но никто с соседних столов не обращал на него внимания. И снова я смеялась, в отличие от Убогой, молча ушедшей с подругой. Оглянувшись на них, я обратила внимание на людей с буквой «П», очевидно патрульных, с которыми беседовал Эрик. Один из них не сводил с меня глаз и кивнул на выход из столовой. — Яма, так, Яма, — проговорила я, поднимаясь. — Ты в спальню? — наскоро пытаясь доесть конфету, спросил Джимми. — Я забыл там… — Нет, я не в спальню. Тебе лучше доесть. Будет тяжелый день. — «Оденься!» — пытаясь повторить манеру речи Эрика, крикнул мне кто-то. Все залились смехом, Джимми кашлем.

***

— Надо поговорить, — Его негромкие слова, произнесенные забытым голосом, слегка припугнули меня. Пропуская вперед, Он впустил меня в склад тренировочного оборудования и униформы. Как Бесстрашный, Он присмотрел за тем, чтобы не осталось свидетелей, будто намеревался убить меня. — Приятно видеть тебя…живым. Я, еще с поезда прыгая, думала, справился ли ты… Кто-то там упал…вниз. Мне нравится твоя стрижка. Стоя в противоположной стороне, значительно прибавивший вес, обзаведшийся татуировками по всей длине рук (самой выделяющейся из которых был кружок со знаком Дружелюбия) Он осматривал меня, как делала бы это мама в День Посещений. Пропала Его фирменная улыбка, Он не пытался подобрать слова или выпалить по заготовленному сценарию, на составление которого у Него была ночь. Когда Он всё-таки обнял меня, как это делали в Дружелюбии в знак приветствия, я была благодарна Его молчанию. — Не плачь, — сказал Он в воздух. Я не двигалась, обвив руками Его черную кожаную куртку. — Я вчера подумал, что ты мне снова привиделась… Как ты одета…? Черт возьми. Как ты вообще додумалась до такого?! — он схватил меня за плечи, смотрел прямо в глаза словно безумный. И я была под стать ему со своей улыбкой, раздумывая имел ли он в виду мою одежду или же решил, что я незаконно каким-то образом проникла сюда. О последующем вопросе на самом деле я не так уж и заботилась: — Зачем ты так старался спрятаться? — Я… сам не знаю. За год здесь можно новые привычки обрести, - он остановился на секунду, пытаясь снова начать дышать ровно. Кажется, мы оба думаем, что спим. - Эрин… Ты не знаешь, чем это тебе грозит… Эта фракция не для тебя. Куда тебя определил тест? — Я зарезала собаку… — моя улыбка в тот момент была неуместной. Было радостно от того, что при виде Него мне не хотелось плакать. Я боялась, что устрою истерику у всех на виду. Я бы рыдала, шепча по-Дружески, что всё нормально. Он стоял передо мной, как настоящий солдат: ноги на ширине плеч, руки за спиной. Если бы Он смотрел прямо, невыразительно, подобно Эрику, я бы усомнилась в том, что Он настоящий, что не упал с поезда, только выбрав фракцию. Но мой друг смотрел мне в глаза, покусывал щеку в прежней манере, часто моргал… Я решилась подойти к Нему, часто дышавшему, будто пытавшемуся скрыть слезы. С правой стороны огненные паутинки покрывали Его лицо. Я положила руки на белую, натянутую кожу лица, поцеловала старый ожёг, погладила волосы, ставшие куда жестче, как и Он сам. Друг прикрыл глаза от моих прикосновений: всегда терпеть не мог, когда я трогала его огненный шрам, растянувшийся от косившего глаза до ключицы, кожа на Нем была холодной. Вдруг стало так странно от того, что Его изуродованное лицо не могли излечить, как порез Джимми. — Твоя мать, наверно, в ужасе… — произнес Он. — Не думай, что я здесь именно потому, что хотела с тобой рядом побыть. Есть и другие причины…наверно, — рядом с моей загорелой на пахоте рукой, его лицо смотрелось совершенно бескровным. — Ты ушел, никому ничего не сказав. Я провожала тебя на поезд, ждала назад, а вечером… — я не могла вспомнить, что со мной происходило тогда. Как и раньше в ушах стояли слова Четыре: «Вы Бесстрашные». — Моя мама сможет это принять, у нее еще есть дети. Но ты бы видел свою, когда ей пришел отказ в посещениях, подписанный твоей же рукой. Дружелюбные всё держат в себе — это правда, но ей так больно было… Он открыл некрасивые болотистые глаза, отошел от меня и откинулся на стену: — Она ещё жива? — Да. Сильно похудела. Отец…улыбался, как и прежде, — с трудом вспоминала я и тут же прибавила не к месту: — Ты хорошо прижился здесь. — А ты по-прежнему прекрасна, — сказал Он себе под нос, будто только подметил. — Остаешься собой, насколько я могу помнить тебя прежнюю… — Всего лишь год прошел. Он покачал головой, не соглашаясь, попытался улыбнуться, но смог сделать это только одним уголком губ. — Какой по счету ты прыгнула? — Предпоследней, кажется. Да и спрыгнула ли... — Оу… — он издал смешок, будто его ударили в грудь, — я был самым последним. — Струсил? — улыбнулась я, не веря в это. — Вежливо пропускал идти вперед. Как дома. Мы посмеялись, не думая, что привлекаем чье-нибудь внимание в коридоре. Я не сводила с Него глаз, боясь, что Он может вдруг исчезнуть, а бетон вокруг мог превратиться в доски. — Мне пора идти, Эрин, — Он прошел двери. Инстинктивно я сделала шаг навстречу. — Моррисон, секунду… — М?! — громко позвала женщина из коридора. — Да, я здесь! — он вышел в коридор, рукой указав мне оставаться на месте. — Тебя Макс искал, собирался потребовать отчета о той группе Изгоев. — Я помню, конечно. Сейчас приду, Лорен, — и по старой привычке, которую ветром занесла я, добавил: — Спасибо. Под толстой подошвой ботинок Лорен задребезжала железная решетка, которой был устлан пол. Моррисон вернулся ко мне, быстро заговорил: — Занимайся на пределе, они вышвыривают отстающих. Умоляю, пройди это… Не знаю, что будет дальше, но прошу. Я кивала на каждое его слово и сказала на прощание: — Значит, просто «М»? Только буква? — И оденься, пожалуйста. Моррисон закрыл склад собственным ключом, пропустил меня вперед. На прощанье я сжала его руку и пошла в спальню, а потом и к своему первому провалу на тренировке.

***

Смотря на мои попытки ударить грушу, как показывал Четыре, не сморщившись, Эрик объявил, находясь около рингов: — Дружелюбная, к канатам. На соседний Убогая. Первое соревнование во фракции могло стать победным для меня. Собирая яблоки, я вскарабкивалась на деревья, все из которых были ниже высоты подвешенных канатов. Мне не было жутко от высоты, а маленький вес не затягивал вниз тело, удерживаемое только слабыми руками. Это могло бы стать моим преимуществом… в битвах с обезьянами. Я встала на мягкий мат, глубоко вздохнув, стараясь вернуться с воспоминаний о встрече со старым другом, теперь носящим другое имя. Я посмотрела на Убогую, не ответившую на мою улыбку перед затянутым Эриком стартом. Соперница отвернулась от меня, пряча глаза, вся мокрая и уставшая, как и я. Мне казалось, что в руках у меня не осталось ни одной целой кости. — Приготовились. К канатам с Четыре подошли остальные тренирующиеся. Питер, как и полагается его ядовитой натуре, встал в первые ряды, однако стараясь не приближаться к Эрику. — Давай, Трис! — подбадривали Убогую. — Держись! — Даже не знаю, против кого болеть… — потирал руки Питер. Я схватилась обеими руками за толстый, плетеный канат, стараясь взять под контроль пульс. Убогая зависла на месте, оборачиваясь на небольшую толпу. — Одна лучше другой, — не унимался Питер. — Начали! — скомандовал Командир. Лезть по довольно гладкому канату оказалось куда сложнее, чем по покрытым шершавой корой деревьям. Пытаясь пройти первый метр, я старалась не приводить канат в лишнее движение и ровно дышать. Убогая рвалась вперед, еле передвигая худенькими конечностями. Я не могла сказать, что у нее это получалось особенно хорошо. Мои руки и ноги устали, но наконец смогли прийти к слаженным действиям, на секунду я глянула вниз, оценить насколько я обгоняю Убогую. — Дружелюбная, не свались! — Убогая! Убогая! — Трис, давай! Вперед! Трис! — Дружелюбная, скинь ее! Убогая была уже в пяти футах от меня, а пол где-то в семнадцати. Мои ступни, заклеенные пластырями, натерло, руки стали горячими и красными. Я уже могла различить серые трещинки на побеленном потолке, однако до конца по-прежнему было далеко. Перебивая гогот, Эрик отдал короткий приказ: — Быстрее. Я не могла уже просто оставаться на месте, слушала, что кричали другие, не думая о соревновании и канате, чтобы заглушить боль в ладонях. Это была моя ошибка, и случилось дежавю: эти ощущения свободного падения, когда все мышцы сводит и дыхание прерывается, не просто стереть. Я успеваю издать только вскрик, от которого все бойцы внизу замолчали. Мои руки заскользили, ноги спутались, и канат вдруг зашатался под весом тела. «Дружелюбная, не свались!» — вспомнилось мне. В момент падения о мат, чудом не попав на каменное возвышение, передо мной стоял только испуганный взгляд Убогой, которой Эрик приказал не останавливаться. Я не умерла тогда, не сломала спину, даже конечностей не повредила, я разбила окончательные надежды выжить на первом этапе тренировок. Трещинки на потолке стали невидимы, силуэт убогой размыло. Я ничего не слышала, но всё чувствовала: как часть мата продавилась, когда на него вступил Эрик, как он легко шлепнул меня по щеке тыльной стороной ладони, как сводило мои пальцы, когда он ощупывал ребра через тренировочную майку, будто это было так необходимо. Я готова была поспорить, что выла от боли. Прошел час, прежде чем я мои органы чувств снова заработали, а на деле — не больше двух минут. — Я… в порядке. — Что, еще полезешь? — Эрик поднял голову на еще карабкающуюся Убогую. — Если скажете… Командиру не понравились мои вырывающиеся с хрипом смешки. — Руку. Он помог мне подняться, поставил рядом с собой, придерживая за плечо, повел к выходу, печатая что-то на своем экране. Меня шатало, я не могла сосредоточить взгляд на группе, Эрике или Четыре. Однако обморок мне не грозил. Все остались посмотреть, не упадет ли Отреченная, она никак не могла долезть до потолка. Вся ситуация меня только забавляла. Моррисон называл меня «психом» когда-то и пытался найти от этого таблетки. Эрик потянул за плечо, вылеченное этим утром, и я остановилась перед пустым серым размеченным табло. — Если бы сдалась, упала в рейтинге еще ниже, — сообщил Командир. За все своё время во фракции я не буду смотреть выше красной линии, очертившей мою жизнь. — Ниже последнего места? — Ты же обгоняла её. Милосердие Эрика определялось тем, что он оттянул срок моего изгнания из Бесстрашия. — Как ты еще живая осталась…? — будто разочарованный Питер любовался на свою позицию в верхних строчках. Четыре объявил продолжение тренировки. Эрик подтолкнул меня к выходу. — Спасибо, — харкнула ему я, надеясь, что меня не вырвет прямо в эту минуту, — я уже была в... — Это правило. Правило допускать учеников на такую высоту без страховки? — И они даже не изменились? — я попыталась притворно удивиться, но сейчас я не могла абсолютно ничего. Эрик, шедший рядом, всё-таки посмотрел на меня. – Ну, ты…вы…постоянно твердишь…твердите…о ну…старых…новых правилах. Хотя как я могу…судить…только первая тренировка… — И среди этих правил — … — Нигде не написанных. — … — не болтать. И в твоем случае, Дружелюбная, не улыбаться, — я только заметила, как была тяжела его ладонь. Если бы я широко растянула губы в улыбке, показав зубы, как планировала, то вновь изверглась бы рвотой, в этот раз на его куртку. Мне больше нравилось, когда он не смотрел на меня, будучи так близко. — М! — неожиданно крикнул Командир. – М! Моррисон быстро спускался по лестнице, но, услышав Эрика, остановился и развернулся. — Что у вас? — спросил Эрик, подойдя к нему. Его рука не отпускала моего плеча, чему мой вестибулярный аппарат был необыкновенно рад, даже при М. Я только заметила, что они с Командиром были одного роста. Моррисон не спешил говорить, наверняка думая, будет ли это уместно в моем присутствии. — Они стали объединяться в небольшие группы по 10-15 человек. Захватили один поезд из Дружелюбия и украли все припасы для Отречения. — Убогие этому, наверняка, были только рады, всё равно отдают всё на улицах, чтоб те афракционеры путались под путями, — Эрик говорил так, будто они мешали лично ему ежедневно. Хотя в школе в редкие дни знакомства фракций рассказывали, что несколько Изгоев, обитавших в центре, зарезали пару человек из Эрудиции. — Макс знает? — Я только от него. Он предложил приставлять охрану к поездам. — По человеку на вагон? На патруль и так людей не хватает. — Он предложил отправлять новобранцев для практики, — Моррисон смотрел прямо на Эрика, будто меня здесь не было. Может я действительно умерла и брожу тут призраком, навсегда привязанным к Эрику? Это моё наказание за предательство родной фракции? — Этих… они в курятнике два на два фута всех кур растеряют. Эрик когда-нибудь видел курятники? — А что случилось? — Моррисон поднял на меня глаза, не меняясь в лице. Если раньше Он казался матерью, то теперь отцом, пришедшим в школу, разбираться в моих преступлениях. — Упала с третьего этажа, — ответила я вместо Командира. В глазах Моррисона ясно отражались его слова, сказанные мне недавно: «Умоляю, пройди это…». — И я был новичком… — хмыкнул Моррисон. — Есть особенные экземпляры в этот раз? — Перед тобой, — протянул Эрик, будто устав от этого разговора. — Иди к Лорен и договорись о плане дальнейших вылазок. Моррисон коротко кивнул Командиру, развернулся и пошел прочь. Эрик толкнул меня к следующему повороту. — Тоже Дружелюбный, — вдруг сказал он спустя какое-то время, видимо имея в виду М. — Проблем у него было меньше, чем у тебя еще будет. Вы знакомы? — Да, — призналась я к скорейшему неодобрению Моррисона. Мы спустились в уже знакомые подземелья, которые совсем скоро превратятся в мое захоронение, где подошедшая женщина с прежним холодком сказала: — Ты. Снова. Я пролежала на койке до конца дня, никем не навещенная. От лекарств у меня отбился аппетит.