Любить и ненавидеть

            За без малого два века Торин познал любовь во многих её обличиях. Тихих и мучительных, тяжёлых и светлых, тех, что остаются опорой, и тех, после которых образуется пустота.                    Он любил мать той детской, безоговорочной любовью, что не выбирают и не осознают. Она умела читать его, как другие читают книгу, и всегда находила нужные слова. Умела остудить в гневе одной фразой, брошенной вскользь, так, что злость теряла смысл; в унынии не утешала, а воодушевляла; едва ли не единственная могла образумить его упрямство. После её смерти он часто приходил в закрытые покои королевы, где ещё держались запахи. Аромат кедрового масла, которым она умащивала волосы — тяжёлый, тёплый, чуть смолистый. Сухоцветы в связках, засушенные особым способом, что вызывал её гордость. И что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Торин садился в любимое кресло матери, закрывал глаза и дышал медленно и глубоко.                    Отца любил иначе. Траин был гномом немногих слов и ещё меньших объятий, он выражал любовь через требования, суровость и молчаливое присутствие рядом в трудный момент. В детстве Торин принимал это за холодность, в юности — за равнодушие, и лишь повзрослев понял, что это был единственный язык любви, доступный отцу. Особенно ясно это проявлялось в тренировочных боях, где отец не делал поблажек: бился по-настоящему, жёстко, не оглядываясь на то, что противник значительно моложе. Применял приёмы, которых наставники ещё не показывали, а то и вовсе действовал вне всяких правил, нанося удары в слепые зоны. «Это не по правилам», — бросил однажды, потирая ушибленное плечо. Отец ответил без тени снисхождения: «Настоящий враг не бьётся по правилам. Побеждает не сильнейший и не искуснейший, а хитрейший и везучий». Сын проигрывал раз за разом и кипел от несправедливости, отец же смотрел на это без снисхождения, терпеливо ожидая, пока до юного гнома дойдёт урок. Торин понял его смысл много позже, и не головой, а руками, когда в битве, не думая, сделал именно то, чему его учил отец. При Азанулбизаре не было правил, а только грязь, кровь, хаос и желание выжить.                    Деда любил, как любят легенду — слепо, не замечая изъянов. Маленькому Торину Трор виделся огромным: широкий в плечах, с бородой, в которую, казалось, можно спрятать целый отряд, с голосом, что заставлял дрожать каменные своды. Дед часто сажал ещё не вышедшего из детского возраста внука на колено и рассказывал о величии Эребора, о сокровищах, о роде Дурина, и маленький Торин слушал, затаив дыхание, веря каждому слову как священному тексту. Взрослея, он начал замечать изменения в своём идоле: тот становился подозрительнее, подолгу замыкался в сокровищнице, раздражался без повода. Торин списывал это на возраст и груз власти, не позволяя себе думать иначе. Когда Гору захватил Смауг, и легенда оказалась смертной, он понял, что любил в Троре ощущение мира, где великие не могут пасть.                    Иначе, чем мать, отца или деда любил Фрерина. Те виды любви имели правила, а с братом всё было проще, не было нужды соблюдать условности, казаться лучше, чем есть в действительности. Рядом с ним тяжесть обязанностей наследника на время переставала давить, можно было ошибаться, злиться по-настоящему, смеяться до боли в боку над совершенной глупостью. Его не стало слишком рано. Не в старости после долгой жизни, а в самом её разгаре, в гуще битвы, где красивых смертей не бывает. Торин не видел, как это случилось, и долго был благодарен за эту милость. Потом перестал, потому что отсутствие образа породило пустоту, которую воображение заполняло само, и это оказалось хуже любой правды. Вместе с Фрерином умерла часть самого Торина, что умела останавливаться посреди расписанного по минутам дня ради красивого камня в расщелине породы; что могла провозиться до рассвета над бесполезной, по сути, поделкой из дерева; что смеялась легко и без повода. После него Торин больше не делал ничего без оглядки на долг. Радость стала казаться расточительством, а беззаботность — непозволительной роскошью.                    Сестру любил с раздражением, нежностью и уважением в равных долях. Где-то в глубине души Торин так и не перестал видеть в ней маленькую девочку с растрёпанными косами, которую носил на плечах и баловал сверх всякой меры. И потому каждый раз, когда сестра с невозмутимым спокойствием решала очередную проблему или одним ледяным взглядом ставила на место того, кто позволял себе лишнего, Торин всякий раз удивлялся. Он никогда не произнёс бы этого вслух — скорее согласился на вечный мир с эльфами, — но признавал: Дис была бы лучшим правителем Эребора, чем он. Холоднее в расчётах, терпеливее в переговорах, хитрее в закулисных войнах, проницательнее в характерах. Он искренне ею восхищался, однако это не отменяло того очевидного факта, что она была самой большой занозой, которую он знал за свою немалую жизнь.                    Племянников любил не меньше, чем детей любят родители. Фили был рассудительным, Кили — безрассудным; первый удерживал второго от безумных затей, второй вытаскивал первого из задумчивости. Торин не сразу осознал, что именно в наблюдении за ними не давало ему покоя. Потом понял: он смотрел на себя и Фрерина, только молодых, не знающих, что ждёт их впереди. Кили по характеру был копией Фрерина — беспечная смелость, умение находить радость там, где другие видели лишь препятствие, способность любить громко и без оглядки. Фили же был похож на него самого: сдержанный, ответственный, несущий груз старшинства. Когда Кили погиб, история повторилась с жестокой точностью, и Фили угасал так же, как когда-то он сам после Азанулбизара, уходя в себя всё глубже. Разница была лишь в том, что ему самому не дали времени оплакать брата, сразу навалилась ответственность за осиротевший народ и их дальнейшее выживание в недружелюбных поселениях Арды. Горе пришлось убрать в сторону, и оно осталось острым, будто рана, которую перевязали, не промыв. Глядя на Фили, Торин думал, что у племянника есть то, чего не было у него — время, и надеялся, что тот распорядится им правильно.                    Свой народ любил тяжёлой любовью, которая не позволяет покоя и не даёт права на слабость. Многих нёс в памяти поимённо: старого Гримра, что когда-то ковал лучшие клинки в гильдии оружейников, а в изгнании чинил подковы за гроши; молодую Вилу, которая родилась уже после падения Эребора, и выросла, не зная ничего, кроме чужих городов; сотни лиц, что он носил в памяти, и каждое было напоминанием и обвинением одновременно. Он видел, как изгнание меняло его народ исподволь, как вода точит камень. Гномы приспосабливались, потому что умели выживать, но что-то в них тускнело год за годом. Дети, выросшие на чужбине, не знали, чего лишились и не поднимали головы, когда в разговорах звучало имя Эребора. Именно они, не знающие Горы, стали для Торина самым острым укором. Не те, кто потерял, а те, кому не досталось даже воспоминания. И потому огромный долг перед народом, что прочно укоренился в его личность, не давал позволения на отчаяние, усталость и спокойную жизнь.                    Любил Эребор, но не как место, а как часть себя. Каменные залы, отполированные тысячами ног; глубина штолен, где воздух становится плотным и живым; запах нагретой породы и остывающего металла; голос кузнечных мехов, что гудел в стенах как пульс огромного каменного существа. Всё это было не фоном детства, а его сутью, тем, из чего Торин был сделан не меньше, чем из крови рода Дурина. Эребор жил в нем как знание, возникшее раньше мысли. Он помнил, как отдаётся в ногах каменный пол в парадных залах, и как меняется это ощущение ближе к кузням, где от жара дрожит воздух; помнил особый глубокий звук, с которым захлопывались Главные Врата; запах сокровищницы, где смешались затхлость, вековечная пыль и металлическая тяжесть золота. Когда Гора пала, у него не стало не только дома, но и той части личности, что знала, где её место в мире.                    Любил кузнечное дело как отдушину, в которой переставал быть наследником. За горном не было долга, ожиданий или веса имени, а только металл, огонь, руки и удар. Переполненный мыслями разум в кузнице замолкал, оставалось только то, что происходило между молотом и наковальней. Хорошую сталь умел чувствовать раньше, чем та успевала остыть по тому, как она пела под молотом. Не звенела, не гудела, а именно пела, с той чистотой, что отличает качественный металл от посредственного. В изгнании он ковал, потому что это кормило. Брался за любую работу в чужих кузнях, с негодными инструментами, что лежали в руке инородно. Подковы, петли, крючья, ножи — руки делали дело привычно и точно, но металл молчал, не пел, не отзывался, а просто подчинялся.                    Торин мог бы перечислить многое из того, что любил. Трубку тихим вечером у камина, когда гудящие от дневных забот ноги наконец отдыхали, а дым завивался медленными кольцами. Хорошую историю у огня, рассказанную не спеша, с паузами в нужных местах. Свежий хлеб, но не купленный в лавке пекаря, а домашний, и пусть не такой красивый, но во сто крат вкуснее, сделанный с любовью и заботой. Детский смех, раннее утро, мелодию арфы…                    Но никогда за почти два века он не знал той особой любви, что приходит неожиданно и без разрешения. Не той, что выбирают разумом, взвешивают и признают уместной, а той, что обнаруживается, как трещина в породе, что казалась монолитной. Не знал до недавнего времени.                    — Знаешь, — прервала затянувшееся молчание Дис, — я ведь почти смирилась, что мой брат проведёт остаток дней в компании оружия, нескольких надёжных друзей и целого ряда очень правильных решений. Что летописи сохранят его имя, и на этом всё, потому что всего остального попросту не будет. Но во мне теплилась надежда, что всё изменится, когда рядом с тобой появится кто-то по-настоящему особенный. Какое-то совершенно удивительное существо. Я даже допускала, что это окажется эльф. Уже репетировала выражение лица, с которым буду делать вид, что счастлива за тебя.                    — Дис, — предупреждающе произнёс Торин, вскинув на неё взгляд.                    Сестра только невинно повела плечом:             — Да, хоббит, конечно, лучше. У них хотя бы нет тысячелетней обиды на наш народ, насколько я знаю. Хотя я сперва удивилась, когда из рассказов Балина, Двалина и Ори стало ясно, что мой брат влюбился, и не в гномку, гнома или даже хоббитянку, а в хоббита.                    — Они рассказали тебе о моих чувствах к Бильбо? Я им не говорил, откуда они…?                    — Им незачем было, чтобы ты говорил. Торин, ты умеешь скрывать усталость, страх, сомнения, это у тебя выходит вполне убедительно. Но вот чувства к конкретному существу, которое стоит рядом, — нет. Будь покоен, твои друзья не сказали мне прямо ни слова. Балин рассказывал о походе осторожно, Двалин — скупо, Ори — восторженно, но все трое в какой-то момент начинали говорить о хоббите так, будто знают нечто, о чём им не следует говорить. Я такие моменты хорошо понимаю, ведь гномы умеют хранить чужие тайны, но совершенно не умеют делать вид, что тайны нет и вовсе. А ещё, по некоторым намёкам, кое-кто из твоего отряда прилично озолотился на споре о том, влюбится ли их узбад во Взломщика. Так что чувства твои, по всей видимости, были очевидны всем, кроме тебя самого. И всё же мне не нужны были их намёки. Мне хватило твоего лица сегодня, когда ты говорил о нём. Этого более чем достаточно.                    — И как ты к этому относишься? — Торин спросил тихо, будто ответ мог оказаться тем, чего он не готов услышать.                    — Рада. Я видела, как ты нёс на плечах заботы нашего народа, не позволяя себе ничего лишнего. Ни слабости, ни отдыха, ни права быть просто Торином, а не наследником и символом надежды для целого народа. Ты долго жил так, будто твоя жизнь принадлежит всем, кроме тебя. И вот появился тот, ради кого ты готов был забыть про бремя долга хотя бы на мгновение. По-моему, это заслуживает радости.                    — Всё не так просто. — Он медленно провёл ладонью по заметно отросшей бороде, пытаясь собраться с мыслями. — Я с самого начала понимал, что он уйдёт. Вернётся домой, в свой Шир, и это будет правильно. Там его жизнь: сад, книги, кресло у камина… и всё то, что делает его тем, кто он есть. Здесь же — Гора, долг, гномы и всё то, что держит меня. Между этими мирами не существует моста, по которому мы могли бы пройти вместе. Даже если бы он остался… что тогда? Народ принял бы хоббита рядом с королём? Мужчину? Я не смог бы дать ему ни имени, ни положения, ни будущего, которого он заслуживает.                    К моменту отплытия отряда к Горе Торин окончательно принял одну простую и крайне неудобную истину: он любил Бильбо Бэггинса. И потому решение, к которому он пришёл, было столь же неизбежным, сколь мучительным — похоронить это чувство как можно глубже, там, куда не доберётся ни чужой взгляд, ни собственная слабость. Логика его была проста и выверена, как удар кузнечного молота. Он возвращался к ней снова и снова, чтобы наставить себя на тот путь, что казался истинным, но вызывал лишь горечь.                    Прежде всего, Бильбо не принадлежал миру гномов, у него был Шир: тихий, зелёный, далёкий от золота и старых клятв. Настоящий дом, к которому он неизбежно вернётся, когда всё закончится. Торин слишком уважал его, чтобы пытаться удержать рядом с собой. Эребор стал бы для него клеткой, пусть красивой и золотой. Бильбо не понимал гномьих законов и традиций, не знал, что значит жить по правилам, которые выкованы задолго до твоего рождения. Торин не имел права ломать его мир ради своего.                    Во-вторых, он не знал, что чувствует сам Бильбо. Хоббит был добр с ним, оставался рядом, рисковал собой, смотрел на Торина с теплотой и уважением. Но этого было недостаточно, ведь доброта и преданность — ещё не любовь. Даже та особенная мягкость, что появлялась в голосе Бильбо, когда он обращался к нему, могла быть лишь глубокой, но дружеской привязанностью. Торин не позволял себе надеяться на большее. Не потому, что боялся отказа, хотя мысль услышать растерянное «нет» неприятно царапала гордость и что-то куда более уязвимое. Нет, признание могло разрушить то, что уже существовало между ними, а потерять это Торин боялся сильнее, чем хотел взаимности. Он слишком дорожил доверием, которое Бильбо ему подарил, чтобы рискнуть им ради собственной слабости.                    И наконец, даже если бы Бильбо ответил взаимностью, это ничего бы не изменило, потому что дело было в нём самом. Торин никогда не принадлежал себе: ни в юности, когда его учили быть наследником раньше, чем он понял, что значит быть гномом; ни в изгнании, когда каждое его решение касалось выживания целого народа. Корона для Торина никогда не была символом власти, она была обязательством, выкованным вместе с его именем. Всё, что он делал, все решения, все жертвы в конечном счёте подчинялись одной цели — вернуть дом и восстановить утраченное. Он мог устать от этой ноши, мог ненавидеть её до темноты в глазах, мечтая хотя бы на короткий миг стать просто Торином, но отказаться от неё не мог. Чувства не отменяют законов, любовь не освобождает от долга, а король не имеет права жить ради одного хоббита, пусть даже рядом с ним впервые за долгие годы хотелось жить, а не только исполнять обязательства.                    Поэтому он молчал. Смотрел, слушал, запоминал, прятал каждую улыбку, каждый случайный взгляд, каждое прикосновение в самые дальние уголки памяти, словно заранее готовился жить только воспоминаниями. Так было правильно, а именно такие решения Торин Дубощит принимал всю свою жизнь. Но ещё никогда они не ощущались настолько похожими на поражение.                    — Ты назвал причины, по которым не мог быть вместе с хоббитом, но ни одна из них не объясняет, почему нельзя было сказать. Просто сказать.                    Торин ответил устало, как отвечают на вопрос, который уже задавали себе сотни раз, и каждый раз этот ответ не нравился.             — Я почти сказал тогда в Эсгароте, накануне отплытия. Он сам пришёл ко мне, сказал, что понимает происходящее со мной. Но затем заговорил про Гору, дракона и, что разделяет эту тревогу. Держал мои руки и смотрел так, будто между нами не было ничего, кроме похода, общей цели и дружбы. Его мир был светлее моего, проще. И я понял, что не имею права вносить в этот мир то, чего он не просил. Это и был ответ, мне не нужно было ничего говорить.                    — Торин, он не обходил тему, просто не знал, что она существует. Это не одно и то же. Ладно, не берусь оценивать правильность твоего решения, — произнесла Дис, чуть откидываясь назад. — Ты решил молчать. Получилось?                    — Скорее нет, чем да. Впрочем, я бы, вероятно, смог удержаться. Если бы не Аркенстон. — Последнее слово он произнёс, будто оно оставляло горький привкус. — Когда мы подошли к Горе, я ещё не понимал, что происходит, но заметил — что-то изменилось. Сначала едва уловимо, как далёкий звон, который слышишь краем уха и не можешь понять, откуда он. Потом сильнее, будто натянулась струна, и кто-то без конца проводил по ней пальцами, заставляя звучать одну и ту же ноту. Она не давала покоя ни днём, ни ночью.                    Беспокойство переплелось тогда с предвкушением так тесно, что Торин перестал их различать. Он говорил себе, что причина очевидна: после стольких лет он наконец стоял у цели. Однако ощущение не исчезало и тогда, когда мысли уходили от Эребора, напротив, оно становилось настойчивее. Словно где-то впереди находилось нечто чрезвычайно важное, а он пока не мог ни увидеть его, ни назвать. Это раздражало, лишало покоя и вместе с тем странным образом притягивало.                    — Тогда я ошибочно объяснил всё это чувствами к Бильбо. Моё отношение к нему менялось. И это было не к лучшему.                    Он чаще прежнего находил взглядом хоббита, присутствие которого ощущалось как тепло огня в холодную ночь. Стоило Бильбо отойти чуть дальше или скрыться из виду, как внутри поднималось глухое раздражение.                    По утрам, в предрассветных сумерках, когда лагерь ещё спал и только угли едва тлели под слоем пепла, Торин просыпался раньше остальных. Лежал неподвижно, слушая ровное дыхание спутников, а его взгляд снова и снова останавливался на Бильбо. Хоббит спал, завернувшись в плащ почти до самого носа, непривычно уязвимый в эти тихие часы, иногда хмурился во сне, бормотал что-то невнятное. Торин всё чаще ловил себя на том, что просыпается раньше остальных лишь затем, чтобы убедиться: Бильбо на месте.                    Сперва ему казалось, что дело лишь в заботе, но это не объясняло, почему взгляд Ори, задержавшийся на Бильбо чуть дольше положенного, отзывался тупым ударом в груди. Почему смех хоббита в ответ на чью-то шутку вызывал глухое желание, чтобы это веселье предназначалось только ему. Он начал отмечать, кто идёт рядом с Бильбо, кто садится с ним у костра, кто подаёт ему руку на сложном участке пути. Отмечал неотступно, но молча, не позволяя себе ничего лишнего. Когда Бофур повис на плече хоббита, увлечённо рассказывая очередную историю, что-то внутри сжалось так резко, что Торин был вынужден отвернуться. Вспыхнуло мелочное, злое и совершенно недостойное желание убрать чужую руку, отодвинуть, оставить хоббита подле себя.                    Однажды Бильбо отстал от отряда вместе с Фили и Кили. Племянники о чём-то шумно спорили, а хоббит, смеясь, пытался их рассудить. Торин сначала убедил себя, что прислушивается лишь потому, что дорога оставалась опасной, но потом смех стих, и почти сразу поднялось недовольство. Не отдавая себе отчёта, он развернул пони назад и, поравнявшись с отстающими, отчитал за излишнее веселье и медленное продвижение. Обращался ко всем троим, но смотрел только на Бильбо. Хоббит кивнул и впервые на его лице отразилась осторожность, которой раньше между ними не было.                    Он не называл происходящее тем словом, которое напрашивалось, однако знал, что это ревность, к тому же, не имеющая никакого права на существование. И вместе с ней нечто более тёмное: ощущение, что Бильбо должен быть рядом с ним. Не потому, что хочет или выбрал, а именно должен. Любовь по-прежнему жила в нем, тихая, тёплая, привычно болезненная, но Аркенстон брал это тепло и медленно выжигал из него всё мягкое, оставляя только жар и жажду, мысль, что хоббит принадлежит ему по праву. Так же, как принадлежали Гора и сам Аркенстон.                    — Началом конца можно назвать тот момент, когда я впервые решил, что он мой. Это было неправдой, он не был моим, но Аркенстон, власть которого надо мной росла с каждым днём, извратил любовь в желание обладать, а заботу — в страх потерять своё.                    — Постой, ты говоришь, что Аркенстон управлял тобой? Но ведь это лишь камень…                    — Лишь камень, — повторил Торин с горькой усмешкой. — Ты помнишь Трора в последние годы его правления? — Дождавшись кивка, он продолжил: — Он всегда отличался жёсткостью и своенравием, это в крови, но в последние годы его жизни всё стало намного хуже. Безумие подступало медленно, поначалу никто не решался назвать это своим именем, лишь говорили: усталость, возраст, тяжесть власти. Всё выглядело как обычная гномья страсть к золоту, но чуть сильнее обычного. Потом ещё немного. И ещё. В какой-то момент уже нельзя было сказать, где заканчивается Трор и начинается то, что сделал с ним этот камень. Думаю, что он и сам этого уже не понимал.                    Дис долго молчала, глядя куда-то сквозь него. Когда она заговорила вновь, голос звучал уже без прежней лёгкости:             — Ты хочешь сказать, что всё дело в Аркенстоне? Что это он его сломал? — помолчала, задумавшись. — Аркенстон — сильмарил?                    — Нет, всё прозаичнее. Балин рассказал мне уже после, что камень не нашли в Горе, а украли у драконов. Наши предки не знали, что на нём проклятье, я же узнал слишком поздно, а иначе попробовал бы бороться с его влиянием. Хотя, не уверен, что смог бы…                    — Но ты смог преодолеть это. Сейчас я говорю не с безумцем, а значит, у тебя получилось.                    — Получилось, — глухо отозвался Торин, — только не сразу. И цена этому оказалась непомерной. Пока камень звал, я думал, что вижу ясно, каждое решение выверено, каждый поступок оправдан. Что жёсткость — сила, подозрительность — мудрость, а страх других лишь подтверждает мою власть. — Он горько усмехнулся. — Власть Аркенстона не ощущалась как чужая, ведь он не приказывал, а звучал как внутренний голос, убедительный, громкий и резкий. — Торин замолчал ненадолго, будто слова давались ему с трудом. — Я причинил много зла: оттолкнул тех, кто был мне предан; видел вокруг врагов; был готов пожертвовать кем угодно ради власти и считал это оправданным. Опускался всё ниже и даже не понимал этого, Аркенстон не позволял понять. — Его голос стал тише: — И затем я дошёл до черты, до такого дна, где уже невозможно лгать себе. Даже голос камня не смог скрыть то, во что я превратился. Тогда я уничтожил его.                    Дис медленно подняла взгляд:             — Ты уничтожил Аркенстон, — произнесла она, будто проверяя, правильно ли расслышала. — Сердце Горы. Символ власти, реликвию нашего рода. И ты его уничтожил?                    — Это не реликвия, Дис. — Голос его прозвучал ровно, без колебаний и сожалений. — Реликвия хранит память и достоинство рода, а этот камень уничтожал и то, и другое. Трор не был безумцем, отец не был слабым, а я… Я не рождался таким, каким стал под его властью. Это погибель, которую мы сами внесли в дом и поставили на почётное место. Настоящая ценность — жизни. Гномов, хоббитов, людей, даже эльфов, как бы мне ни было трудно это признавать. Всё, что дышит и чувствует, стоит больше любого камня, сколь угодно красивого и древнего. Я понял это слишком поздно. В этом и есть моё единственное сожаление об Аркенстоне — не то, что уничтожил его, а то, что не сделал этого раньше. — Голос его стал тише, почти глухим. — Я был ослеплён его сиянием, и совершал такое, за что теперь никогда не отмоюсь.                    — Я полагала, его нельзя уничтожить, — произнесла Дис тише, без прежнего недоверия, постепенно принимая то, что не укладывалось в голове. — Такие вещи… они не разрушаются просто так.                    — В этом и есть его отличие от сильмарилов, — невесело улыбнулся Торин. — Он оказался не столь прочен, хотя и сопротивлялся. Но моя воля оказалась сильнее.                    Он отчётливо помнил ту ночь. Эребор спал, коридоры были пусты, факелы в дальних галереях давно догорели, и только один горн в старой кузне предков светился в темноте. Его Торин разжёг сам, не подзывая никого. Древняя кузня молчала долгие годы, и воздух там был застоялым, тяжёлым, пропитанным запахом металла.                    Сначала он испробовал огонь. Кинул камень в самое сердце горна, туда, где металл становился жидким и послушным, где самая твёрдая порода теряла форму. Но Аркенстон не плавился, наоборот — сиял сильнее, пульсировал в жаре, как живой, и чем дольше Торин смотрел на это свечение, тем отчётливее слышал тихий, но убедительный голос: «Посмотри. Разве это можно уничтожить? Разве нужно?».                    Тогда Торин положил его на наковальню и занёс молот Трора. Первый удар не оставил даже царапины. Наковальня отозвалась глухим гулом, эхо прокатилось по кузне и растворилось в темноте. Свет в глубине Аркенстона стал чуть ярче, будто камень насмехался. Второй удар заставил кузню содрогнуться. На третий камень вспыхнул таким светом, что Торин на мгновение ослеп, но руки уже поднимали молот снова. Чем ближе опускался удар, тем сильнее становилось желание остановиться. Камень обещал величие и власть, потом покой, затем, что всё ещё можно исправить. Что если оставить его, то содеянное можно переиграть. Голос был ласковым, почти родным, будто звало нечто, что знало его всю жизнь.                    Ударил снова. Трещина, тонкая, как волос, появилась только после девятого удара. Свет в камне задрожал, голос стал громче, почти отчаянным: «Ты не сможешь без меня!». Торин не слушал. Он бил, пока Аркенстон не раскололся на множество осколков, мелких и острых, разлетевшихся по наковальне. Свет в них погас не сразу, ещё несколько мгновений каждая частица слабо мерцала, но затем они разом угасли. Стало тихо.                    Торин стоял, тяжело дыша, с молотом в опущенной руке и смотрел на то, что осталось от символа власти рода Дурина. Осколки были красивы — холодные, прозрачные, с едва уловимой игрой света внутри, как стеклянные безделушки, что продают на ярмарках. Просто осколки, мёртвые и обычные, как любой другой камень под ногами.                    Он собрал их в кожаный мешок, спустился в нижние ярусы Эребора, туда, где старые штольни давно затопило подземными водами, и бросил в темноту. Всплеска почти не было слышно.                    Торин почувствовал облегчение, будто рука, которая всю жизнь держала над его головой невидимый, но острый клинок, наконец опустилась. И больше никогда не поднимется. Это было хорошо. Плохо лишь то, что уничтожение Аркенстона не могло исправить уже содеянного. Аркенстона больше не существовало, но всё, что Торин успел совершить под его властью, осталось.                    Какое-то время они молчали, первой заговорила Дис:             — Я верю тебе. И ты поступил правильно. — Она помолчала, подбирая слова. — Род жив, пока живы те, кто его составляет. Реликвия без людей — просто красивый камень, а люди без реликвии — всё ещё род. — Она посмотрела на брата и произнесла ровно, без нажима: — Ты несколько раз сказал, что натворил под властью камня много такого, о чём сожалеешь и чего уже не исправить. Я так понимаю, речь не только о людях Эсгарота?                    — С Бардом мы уладили вопрос, я выделил достаточно ресурсов для отстройки не только Эсгарота, но и Дейла. А вот то, что я сделал с Бильбо… Это не исправить, — произнёс тихо, как говорят о том, что давно принято, но от чего не легче. — Никак и никогда.                    — Никак и никогда, — повторила Дис медленно, словно пробуя фразу на вкус. — Торин. — В голосе её появилась нотка раздражения, как бывает, когда, долго державшись из уважения к чужой боли, начинаешь терять терпение. — Ты говоришь уже который раз про камень, безумие, вину, про то, что не исправить. Но ни разу не сказал прямо, что именно ты сделал с Бильбо. Намёки, оговорки, «много зла», «никогда не отмоюсь». Очевидно, что «никак и никогда» это не тот случай, где ты едва не скинул его с бастиона. — Она наклонилась вперёд. — Что. Ты. Сделал.                    — Я рассказал тебе про Аркенстон и про его власть надо мной не из словоохотливости. То, что я сделал… — Торин остановился, но не потому, что не знал слов. Они были, но произнести их вслух оказалось сложнее, чем жить с ними молча. — Мне важно, чтобы ты понимала, как я дошёл до этого. — Он помолчал, обдумывая, как донести мысль. — Трор был скуп, по-гномьи жаден до золота. Это неприятная черта, но в духе нашего народа, ничего из ряда вон выходящего. Аркенстон взял это и раздул до предела, до безумия, до того, что король исчез за своей страстью. Жадность не обошла и меня, пусть и в меньшей мере, но камень почувствовал не только это. Он нашёл то, что жгло сильнее всего, то, что я прятал глубже всего — Бильбо. Камень ухватился за мои невысказанные чувства к нему и извратил это так же, как когда-то жадность деда. Если бы я не любил Бильбо, этой истории не было бы. Но именно эта любовь жгла изнутри и давала камню власть надо мной. — Он криво усмехнулся. — Мне всё же следовало сказать Бильбо. Это бы не решило всего, но, возможно…                    Дис негромко, но выразительно хмыкнула. Торин покосился на неё, но продолжил:             — Хочу, чтобы ты поняла: я не сломался сразу. Я боролся, противился этому влиянию как мог, и даже в худшие моменты держался. Но потом я был ослаблен ранением, Даин отравил мне разум своими словами, а Аркенстон оказался не просто зовущим голосом из темноты, а у меня в руках. Это разные вещи — слышать зов издали и держать его в ладони. Тогда я и не выдержал… — Торин помолчал, но затем добавил, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на усталую иронию: — Если бы ты не перебивала меня, я бы уже давно закончил свою исповедь.                    Дис подняла бровь, не оставаясь в долгу:             — Если бы ты говорил прямо, нужды перебивать и не было бы. — Она откинулась в кресле назад с таким видом, будто впереди целая вечность. — Хорошо. Эребор простоял тысячу лет, простоит ещё столько же, пока ты наконец доберёшься до сути. Рассказывай сколько потребуется.                    — Благодарю за великодушие, — произнёс Торин с насмешливой учтивостью. — Однако твои перебивания дали свои плоды: я забыл, на чём остановился.                    — Как же порой тяжело с пожилыми родственниками. — Она вздохнула с преувеличенным страданием. — Ты говорил о каком-то начале конца. О том, что случилось у подножия Горы.                    — Точно, разведка к южному склону. Балин тогда предложил выслать разведчиков, и Бильбо вызвался в числе прочих, но я запретил. — Торин поморщился, будто даже воспоминание о том разговоре оставляло неприятное послевкусие. — Это выглядело странно, ведь я спокойно отпускал Фили и Кили, за которых отвечал не только как узбад, но и как дядя, но пытался удержать Бильбо, который был таким же членом отряда, как остальные, без каких-либо привилегий. Сказал, что это слишком опасно. Жалкое оправдание, и Бильбо это понял. Он ответил, что я не имею права решать за него, где ему рисковать, а где нет. Мы наговорили друг другу много лишнего.                    Когда Бильбо неожиданно вызвался третьим с той безрассудной решимостью, что брала верх над ним время от времени, Торин сказал «нет» раньше, чем успел взвесить своё решение. Понимал, что это глупо, ведь Бэггинс был их Взломщиком и разведка была именно его работой. К тому же, он доказал, на что способен не раз и не два. Запрет был необоснован, и Торин понял это в ту же секунду, как произнёс его вслух, но изменить решение уже не мог.                    Тогда он ещё не осознавал, насколько сильно влияние Аркенстона успело пустить корни. Камень брал его тревогу, привязанность, желание защитить и выворачивал их. Там, где раньше проходила граница между заботой и правом выбора, теперь оставалось почти животное желание удержать его рядом. Будто он имел право решать за хоббита, каким риском тот может себя подвергать. Между ними не было ничего, что оправдывало бы подобное поведение. Даже тогда часть Торина понимала, насколько всё это неправильно.                    Хоббит, разумеется, не смирился, и разговор пошёл не так, как следовало. Торин говорил о безопасности, осторожности, риске, но слышал, насколько неубедительно это звучит. После пауков, гоблинов, орков, эльфийской темницы было поздно делать вид, будто Бильбо недостаточно силен для подобной вылазки. Когда же тот заговорил о доверии, Торин понял, что проиграл разговор окончательно, потому что Бильбо он доверял больше, чем многим гномам собственного отряда. Но вместо того, чтобы остановиться, он сорвался. Заговорил про дракона, глупость, упрямство, и с каждым словом чувствовал, как за злостью проступает совершенно несвойственное его натуре желание причинить боль.                    Бильбо в ответ поклонился с холодной учтивостью, развернулся и ушёл. Торин же остался сидеть на камне с картой на коленях, которую рассматривал, но не видел по-настоящему. Перед глазами упрямо стояло разочарованное лицо Бильбо.                    — Ты вёл себя как его пара, — сказала Дис просто.                    — Нет. — Ответ прозвучал слишком быстро, Торин покачал головой. — Если бы мы действительно были парой, я бы уважал его решение, даже если оно мне не нравилось. Доверял бы ему. А тогда… — Он помолчал, подбирая слова. — Тогда я вёл себя как собственник. Когда Бильбо всё же ушёл с разведчиками, часть меня восприняла это сродни предательству. Я не мог запереть его в лагере и приставить охрану. Не связывать же его, в самом деле… — Он усмехнулся коротко и безрадостно. — Хотя, боюсь, тогда эта идея не казалась безумной.                    — Ты понимал тогда, что происходит нечто неправильное?                    — Отчасти. Этого хватало, чтобы испытывать отвращение к себе, но недостаточно, чтобы остановиться. Когда же разведчики вернулись и принесли весть, что дракон жив, то стало не до этого. Я ждал такого известия, Смауг просто не мог исчезнуть или умереть, оставив Гору без боя. И вместе с мыслями о драконе пришло осознание — Бильбо предстоит пойти к нему.                    Раньше это казалось очевидным. Взломщик был частью плана с самого начала, и Торин принимал эту необходимость. Но теперь одна лишь мысль, что хоббит окажется рядом с драконом, заставляла внутри всё болезненно сжиматься. Торин всё яснее понимал одну совершенно неуместную мысль: он не хочет отпускать Бильбо к дракону. Но Эребор, долг и весь смысл их пути никуда не исчезли. Он не мог поставить собственную привязанность выше цели, ради которой его народ жил в изгнании долгие года.                    Разумом он понимал, что лучшего выбора у них нет. Смауг слишком хорошо знал запах гномов. Стоило любому из отряда приблизиться к сокровищнице, и дракон проснулся бы мгновенно. Бильбо же был тихим, осторожным, почти невозможным в своей способности оставаться незамеченным. К тому же удачливым настолько, что это временами начинало казаться чем-то сродни магии. Именно он должен был идти.                    — Спустя несколько дней Бильбо обнаружил вырубленные в скале ступени. Тайный ход оказался настоящим, у нас действительно появился шанс вернуть Эребор. И вместе с этим стало окончательно ясно — скоро Бильбо придётся войти туда, где находится существо, способное убить за одно мгновение. Как там было в его договоре о найме? «Разрезание, потрошение, испепеление…».                    За те пять дней, что гномы безуспешно пытались открыть проход, Торин всё чаще ловил себя на одной мысли: он не может отправить Бильбо к Смаугу. Стоило представить его маленькую фигуру среди золота и тьмы, рядом с огромным огнедышащим драконом, как внутри поднималось что-то тяжёлое и почти неуправляемое, что причиняло почти физическую боль. Хотелось взять контракт, бросить его в огонь и смотреть, как пергамент сворачивается и чернеет в пламени. Сказать Бильбо, что он свободен и может уехать так далеко от Горы, дракона и самого Торина, как только пожелает.                    Эта мысль приходила всё чаще и с каждым разом становилась всё опаснее, потому что за ней скрывалось не только желание защитить. Часть Торина хотела уберечь Бильбо от вероятной смерти, но другая жаждала контролировать его, оставить в пределах досягаемости, где можно видеть его, слышать, знать, что он жив.             Торин понимал очевидное: если у отряда был шанс вернуть Эребор, то лишь благодаря Бильбо. И потому желание удержать хоббита выглядело не только неправильно, но и почти предательством по отношению к собственному народу.                    — Я решил тогда, что сам отправлюсь на встречу со своей судьбой. Возможно, с парой добровольцев, но без Взломщика. Ведь это наша, гномов, Гора, наш дракон и наш долг. Бильбо не обязан был рисковать жизнью ради Эребора. Мне претила мысль спрятаться за его удачей и ловкостью, это казалось неправильным и… постыдным. — Он криво усмехнулся. — Видимо, какая-то часть меня хотела выйти к Смаугу с оружием в руках и победить честно, словно легендарный гном из старых песен.                    — А Бильбо, полагаю, об этом плане не знал, — сухо заметила Дис.                    — Узнал. От меня самого. — Он провёл ладонью по лицу и на мгновение прикрыл глаза, будто воспоминание до сих пор отзывалось тяжестью. — Только понял всё совершенно не так, как я хотел. Решил, что дело в недоверии, мол я считаю его слишком слабым, трусливым или… недостаточно надёжным для такого задания. И после всего, через что мы прошли вместе, подобное означало для него оскорбление. Наверное, я выбрал не лучший способ уберечь его. — Торин невесело усмехнулся. — В итоге получилось лишь ещё сильнее оттолкнуть его.                    — Ты всегда ужасен в подобных вещах, — произнесла Дис без насмешки. — Особенно когда кто-то становился тебе по-настоящему дорог.                    Та ссора запомнилась не столько из-за громких и резких слов, сказанных с обеих сторон, а в большей степени благодаря тому, что ей предшествовало: короткое и отчаянно желанное примирение, во время которого он на краткий миг позволил себе то, чего не должен был.             Это произошло после того, как пони сорвались с привязи. Они с Бильбо бросились за ними, и Торин быстро ушёл вперёд, но вскоре понял, что больше не слышит за спиной хоббита. Вернувшись назад, он обнаружил Бильбо лежащим прямо на земле. Тот просто выбился из сил, любой здравомыслящий гном понял бы это сразу, но Торин в первое мгновение ощутил почти животный ужас. Он схватил хоббита и прижал к себе. Когда Бильбо открыл глаза, Торин поймал себя на том, что гладит его по щеке. Так мягко, как никогда не должен был. Рука отдёрнулась, словно он обжёгся.                    Потом Торин поймал себя на том, что держит его за руку. Он убедил себя, что ведёт Бильбо, ведь пони напуганы, склон опасен и хоббит едва стоит на ногах после бега. Это было правдой лишь отчасти. Всякий раз, когда Бильбо пытался осторожно высвободить руку, Торин крепче переплетал их пальцы. Ему нужно было чувствовать хоббита рядом, и потому стоило Бильбо споткнуться на неровном камне, Торин поймал его с поспешностью, которую не смог бы оправдать никакой дружеской заботой.                    Когда Бильбо обнял его в конце их задания по поимке пони — внезапно, крепко, уткнувшись лбом в плечо — Торин застыл. Он ощущал, как хоббит едва заметно дрожит, чувствовал тепло сквозь ткань, кудрявые волосы у своего подбородка, взволнованное дыхание, постепенно выравнивающееся. Хотелось уткнуться в эти мягкие кудри и стоять столько, сколько получится. К тому же Бильбо впервые обнял его сам, и это осознание подняло со дна что-то такое, что ставило под угрозу желание сберечь в тайне его любовь.                    Но Бильбо начал отстраняться, очевидно решив, что объятие нежеланно. И тогда руки Торина сомкнулись на его плечах, притягивая обратно. Хоббит прижался теснее, уткнувшись лбом в ключицу, и выдохнул так спокойно, будто оказался там, где и должен был. Торин медленно провёл ладонью вдоль его спины, и тут же пожалел об этом — жест вышел слишком ласковым.                    — Мне тогда казалось, что я поступаю правильно. Не подвергаю Бильбо лишней опасности, беру ответственность на себя, как и обязан предводитель. Я никак не мог отделаться от одного и того же образа: маленькая фигура хоббита под лапами Смауга. Одна мысль об этом вызывала желание остановить его любой ценой.                    Короткое «Ты не пойдёшь к дракону» прозвучало жёстко, хоть он и не вкладывал такой резкости. Иного выхода Торин уже просто не видел. Он даже испытал облегчение, произнеся это вслух, словно сумел предотвратить нечто страшное. Но почти сразу понял, что Бильбо услышал совсем не то, когда в зелёных глазах мелькнула растерянность.                    Разговор быстро повернул не в ту сторону, с каждым словом становилось всё очевиднее — хоббит воспринимает это решение не как заботу, а как унижение. Для Торина же возражение воспринималось болезненно, словно хоббит упорно отталкивал руку, которой его пытались удержать от края пропасти.             Торин хотел объяснить, сказать, что дело вовсе не в слабости или сомнениях, но вместо этого звучали совсем другие слова — сухие и резкие. Это подлило масла в огонь, и Бильбо начал язвить в ответ. Тогда Торин произнёс то проклятое: «Ваш работодатель, мистер Взломщик», после чего что-то в лице хоббита мгновенно погасло. Исчезло доверчивое тепло, с которым он ещё недавно прижимался к Торину. Перед ним стоял холодный и колючий мистер Бэггинс.                    — Он решил, что я считаю его способным украсть золото не только у дракона, и отправил в Мордор. В тот миг во мне что-то оборвалось, помню только ослепительную и удушливую злость. Тогда я ещё не понимал, почему она приходит такими вспышками. Теперь понимаю, что дело было не только в моем гневе, но и во влиянии Аркенстона. Впрочем, это уже не важно. Именно в тот момент я впервые напугал его. — Последние слова дались ему заметно тяжелее остальных. — Я пытался защитить, а в итоге стал тем, кого пришлось бояться.             Слова Бильбо ударили по чему-то слишком болезненному. Мысль о том, что хоббит мог всерьёз поверить, будто Торин видит в нём жадного до золота вора, оказалась почти невыносимой. Он почти не помнил, как схватил Бильбо. Только резкое движение вперёд, мягкую ткань пиджака под пальцами и внезапную близость. Страх Бильбо был слишком очевиден: расширившиеся глаза, дрогнувшее дыхание, напряжённое тело. Торин видел это, но не мог заставить себя разжать пальцы, хватка лишь сильнее сжимала ткань. Чем сильнее Бильбо пытался отстраниться, тем нестерпимее становилось желание удержать его рядом, заставить перестать смотреть так холодно. Часть сознания понимала, что он пугает хоббита, что нужно немедленно отпустить его, отступить и заговорить спокойно, но нечто тёмное внутри оказалось сильнее.                    Если бы кто-то другой усомнился в его чести, Торин действительно пришёл бы в ярость. Мнение же Бильбо ранило глубже, потому он и прошипел про «особое отношение» почти как обвинение. В тот миг Торин почти ненавидел собственную неспособность относиться к Бильбо так же спокойно, как ко всем остальным. Именно рядом с хоббитом в нём впервые проявилось проклятие рода Дурина, только направленное, как ни странно, не на золото.                    — После между нами всё стало… сложнее. — Торин ненадолго замолчал, подбирая слово, но в итоге лишь качнул головой. — А потом наступил День Дурина, и дверь открылась.                    Торин хорошо помнил выражения лиц своих спутников в тот вечер. Кто-то смотрел на открывшийся проход с благоговением, иные с надеждой, третьи старательно прятали страх. Даже те, кто всю дорогу убеждали себя, будто тайный ход непременно существует, выглядели растерянными. Словно сама Гора, наконец распахнувшая перед ними дверь, вдруг перестала быть легендой и стала пугающе настоящей.                    Сам Торин почти не смотрел на проход. Его взгляд раз за разом возвращался к Бильбо, что стоял чуть в стороне от остальных, напряжённо вглядываясь в густой мрак за дверью. Видел, как тот невольно стиснул руки, как побледнело его лицо, и всё же он не отступил ни на шаг.                    Торин вновь внутренне восставал против необходимости отпустить его. Хотелось оттеснить хоббита от прохода, взять оружие и спуститься в недра Горы самолично. Но вместе с этим Торин понял — пытаясь защитить, он причинял лишь боль. Каждый запрет Бильбо воспринимал как унижение, а каждую попытку уберечь как недоверие. И чем сильнее стремился удержать его подальше от опасности, тем сильнее отталкивал от себя.                    Остался лишь один способ не разрушить между ними всё окончательно — позволить Бильбо сделать собственный выбор. Отнестись к нему не как к существу, которое нужно оберегать любой ценой, а как к равному участнику похода, имеющему право решать, чем и когда рисковать. Торин должен был проявить уважение к его решению, даже если внутри всё протестовало против этого.                    — Ты всё-таки позволил ему пойти, — медленно произнесла Дис, внимательно глядя на брата. В её голосе не было осуждения, лишь недоумение. — После той ссоры и страха за него. Я могу понять, почему ты пытался удержать Бильбо подальше от Смауга. Но если мысль отпустить его в Гору была настолько невыносимой, почему в итоге ты позволил этому случиться?                    — Потому что понял — Бильбо уже сделал свой выбор. — Торин устало потёр переносицу и ненадолго прикрыл глаза. — Каждый раз, когда я пытался удержать его подальше от опасности, он думал, что я считаю его недостойным. Он скорее вызвал бы дракона на дуэль, чем позволил смотреть на себя с жалостью. Если бы я снова попытался запретить, то окончательно уничтожил бы доверие, которое на тот момент ещё оставалось.                    Дис нахмурилась, пытаясь уложить услышанное в голове:             — Значит, ты решил просто… отпустить его? Смириться?                    — Нет, я не смирился. — Он медленно покачал головой. — Просто понял, что сжимал кулаки вокруг чего-то, что не удерживается силой, и чем крепче, тем вернее ускользает. И что я мог, Дис? Он пошёл бы в любом случае. Я слишком хорошо узнал его к тому моменту, чтобы понимать это. Дело было не только в долге или контракте, после нашей ссоры Бильбо скорее рискнул бы жизнью, чем позволил решать за него, на что он способен. Думаю… — Торин на миг нахмурился, будто мысль давалась ему с трудом, — какая-то часть его хотела доказать мне, что он не нуждается в защите. К тому же, идти туда гномам… — Торин криво усмехнулся. — Это было бы не разведкой, а лобовой атакой. Мы слишком шумные, тяжёлые, более того, Смауг знал запах гномов лучше, чем любой охотничий пёс знает след зверя. Именно поэтому у Бильбо единственного был шанс пройти незамеченным. И если бы рядом с ним оказался хоть один гном, это подвергло бы его ещё большей опасности.                    — Забавно получается, — хмыкнула Дис, задумчиво подперев подбородок рукой. — Ты хотел защитить его, но в итоге понял, что единственный способ повысить его шансы выжить — позволить идти одному.                    После их последней ссоры Торин перестал доверять себе рядом с Бильбо. Слишком хорошо помнил собственную вспышку ярости, чужой страх и то, как легко терял привычное самообладание. Потому и вцепился в роль узбада с почти отчаянным упорством, ведь сухой тон, официальность и жёсткость казались безопаснее искренности. Пока он говорил о контракте, обязанностях и доверии отряда, не было заметно главного — насколько невыносимой для него была мысль отпустить Бильбо в Гору.             Он пытался дать Бильбо то, чего прежде не сумел — право выбора, понимая, что хоббит воспринимает каждую попытку уберечь его как недоверие. Словно слышит: ты здесь случайно, ты не тот, кто нужен. Торин хотел сказать иное, и не смог, говорить прямо о подобных вещах он не умел никогда. Он пытался дать Бильбо понять, что никто в отряде не сомневается в нём, но чем сильнее старался скрыть собственные чувства, тем более чужими и колкими становились слова. Там, где следовало сказать: «Я верю тебе», прозвучало холодное: «Полагаю, мистер Бэггинс не захочет, чтобы его верность ставили под сомнение».                    Впрочем, не всех обманула его язвительная маска. Было очевидно, что Балин догадывался о происходящем куда больше, чем показывал. Торин помнил внимательный взгляд старого гнома, его осторожные вопросы и слишком понимающее молчание. Балин несколько раз пытался вывести его на откровенность, но каждый раз Торин обрывал разговор прежде, чем тот успевал зайти слишком далеко.             — Я надеялся, что если буду говорить как узбад, а не как… — он запнулся и нахмурился, — то ему будет легче уйти без ощущения, будто его удерживают из жалости.                    — Ты прячешься за долгом и приказами так старательно, что рядом с тобой скорее поверишь в равнодушие, чем в заботу.                    — Сейчас это звучит очевидно, но тогда мне казалось, что я поступаю правильно. — Торин устало потёр ладонью лицо. — Как бы там ни было, наши споры уже ничего не меняли. Бильбо вошёл в Гору.                    То было странное утро. Гномы сидели за завтраком дольше обычного, без аппетита ковыряя ложками кашу и упорно не смотря друг другу в глаза. Никто не спорил из-за добавки, не было слышно привычных шуток, а разговоры затихали, едва начавшись. Все понимали, что как только завтрак закончится, Бильбо придётся уйти к дракону. Каждый пытался выиграть ещё несколько минут, будто время можно обмануть. Торин почти не ел. Он сидел неподвижно, сжимая в руке ложку, и сам не замечал, что давно смотрит в одну точку. На Бильбо.                    Тот держался удивительно спокойно. Поблагодарил Бомбура за кашу, отвечал на вопросы и пытался выглядеть невозмутимо. Однако Торин видел напряжённые плечи, замечал, как Бильбо слишком быстро прячет руки в карманы, словно пытаясь скрыть дрожь, и как упорно избегает смотреть в сторону тайного хода. Бильбо боялся, и всё равно собирался идти.                    Когда завтрак закончился, хоббит поднялся первым и ушёл к своим вещам. Торин проводил его взглядом и неожиданно понял, что если промолчит, то, возможно, больше никогда не получит возможности поговорить с ним. Он поднялся следом, сам не зная, что собирался сказать. За ночь перебрал десятки вариантов и отверг их все. Предупреждение прозвучало бы как недоверие, попытка остановить — как приказ, забота — как жалость.                    Но стоило заговорить, как Торин понял — слишком поздно. Бильбо посмотрел на него настороженно, словно заранее ожидал нового спора и уже приготовился защищаться. Отказался от разговора вежливо, но непреклонно.                    Торину ничего не оставалось, кроме как отступить в сторону. Впрочем, совсем одного хоббита всё же не отпустили — Балин вызвался проводить часть пути. Гном собирался повернуть назад задолго до того, как начинались нижние уровни Эребора, где его запах мог привлечь внимание дракона. По крайней мере, именно так объяснял своё согласие Торин. К тому же, Балин был единственным, кому он мог доверить подобное, он лучше всех умел находить нужные слова. Торин хотел сделать для Бильбо то же самое, но не мог себе этого позволить.                    Оставалось лишь смотреть вслед двум удаляющимся фигурам, силуэты которых ещё некоторое время различались в полумраке тоннеля. Они о чём-то говорили, но слов уже нельзя было разобрать. Когда же расстояние поглотило и голоса, Торин поймал себя на желании окликнуть их и пойти следом. Однако остался на месте, если кто и мог проводить Бильбо, не подвергая его лишней опасности, то только Балин.                    Спустя некоторое время старый гном вернулся один. Пока Балин находился рядом с Бильбо, казалось, будто хоббит не совсем один, а между ним и драконом всё ещё тянется тонкая нить, связывающая его с отрядом. Но теперь эта иллюзия исчезла.             — Значит, Бильбо ушёл увековечивать своё имя в истории, а гномы остались снаружи. И что, великий Торин Дубощит послушно сидел и ждал? — Дис скептически выгнула бровь.                    — Не издевайся. Ожидание едва не свело меня с ума.                    Гномы постепенно разошлись: кто-то занялся лагерем, иные принялись бесцельно перебирать и чистить снаряжение, третьи старались найти себе хоть какое-нибудь дело, Торин же остался возле прохода. Некоторое время он пытался убедить себя, что всё идёт как должно. В конце концов, именно этого они и добивались многие месяцы. Но с каждой минутой этот довод всё более терял силу.                    Он принялся следить за временем. Смотрел на солнце, прикидывал расстояние, вспоминал ходы Эребора. До сокровищницы путь неблизкий, нужно спуститься, осмотреться, убедиться, что дракон спит, подобраться достаточно близко и вернуться обратно. Всё это требовало времени.                    Первые часы он находил объяснение каждой минуте. Если Бильбо только добрался до нижних уровней — причин для тревоги нет; если сейчас осматривает сокровищницу — тем более; если выжидает удобный момент — это даже разумно. Но чем дальше тянулось ожидание, тем меньше помогали подобные рассуждения. В какой-то момент он перестал пытаться определить, сколько времени должно занимать задание, а лишь считал, как долго Бильбо отсутствует. И с каждым новым часом это нравилось всё меньше.                    Торин ожидал увидеть знакомую фигуру в любой миг. Один раз ему почудилось движение в глубине тоннеля, сердце дёрнулось и замерло. Тьма оказалась пустой. Его руки порой сами собой находили рукоять Оркриста. Старая привычка перед боем, только боя не было, лишь ожидание, в котором нельзя было ни сражаться, ни действовать, ни что-либо изменить.                    Хуже всего оказалось собственное воображение, что услужливо дорисовывало десятки картин одна другой хуже: хоббит крадётся среди золота; Смауг открывает глаза; дракон поднимает голову, принюхивается и замечает чужака; огромная когтистая лапа опускается на каменный пол совсем рядом. Торин злился на себя за эти мысли, но прогнать их не мог.                    Остальные начали замечать, что с их узбадом что-то не так. Когда Фили и Кили устроили возню из-за совершенно незначительного повода, на которую обычно дядя лишь усмехнулся бы, в этот раз он резко велел им замолчать. Слова прозвучали жёстче, чем он собирался. Оба племянника уставились на него с одинаковым изумлением, но притихли. Торин же разозлился вовсе не на них, просто их голоса мешали слушать тишину.             Не меньше замечал и Балин, потому подходил под разными предлогами. Звал на обед, предлагал табак, пытался заговорить о чём угодно, лишь бы отвлечь. Торин отвечал коротко и невпопад. После очередной безуспешной попытки Балин только покачал головой: «Ты не поможешь ему, если доведёшь себя до безумия».                    Торин ничего не ответил, потому что в тот момент уже всерьёз думал о другом. Несколько раз он останавливался у чёрного провала и долго смотрел в темноту, откуда не доносилось ни звука. Стоило сделать лишь несколько шагов, и он оказался бы внутри.                    Торин знал Эребор лучше любого из присутствующих. Он вырос в его залах, помнил расположение коридоров и лестниц, мог бы добраться до сокровищницы гораздо быстрее Бильбо. Стоит лишь взять факел и идти. Но, представив последствия, это желание сменялось злостью на себя. Он мог незамеченным пройти мимо орочьего дозора или, если повезёт, эльфийского патруля, но не мимо дракона. Одним своим появлением Торин мог уничтожить всё преимущество, которое давало Бильбо его небольшой рост, тихая поступь и способность оставаться незамеченным. Чем сильнее хотелось вмешаться, тем яснее становилось — он ничем не поможет, только навредит. Поэтому заставлял себя отступить и снова возвращался к мучительному ожиданию.                    — Худшее началось не тогда, когда Бильбо вошёл в Гору, и не спустя несколько часов ожидания, а позже. Когда услышали первый удар.                    Время тянулось медленно и вязко. Солнце успело заметно сместиться по небу, а Бильбо всё не возвращался. Разговоры в лагере постепенно стихли, никто уже не пытался отвлекаться работой или пустой болтовнёй. Именно тогда ожидание закончилось глухим рокотом где-то глубоко под горой. Кто-то поднял голову, кто-то замер на полуслове, пытаясь убедить себя, что это просто шум Эребора: осыпался камень, рухнула старая кладка или произошло что-то другое, чему можно найти разумное объяснение. Сам Торин не поверил в это ни на миг, подобные звуки не возникают сами по себе. Не в такой день.                    Затем раздался второй удар, гораздо сильнее первого, и вслед за ним донёсся пробирающий до костей рёв. Торин до сих пор мог вспомнить, как у него похолодело внутри. Больше не осталось места сомнениям — Смауг пробудился.             — Моей первой мыслью было броситься за Бильбо, однако Балин сказал то же, что я повторял себе весь день: если Бильбо ещё оставался незамеченным, я мог его выдать; если дракон уже нашёл его, то опоздал. К тому же, своим появлением я рисковал открыть Смаугу существование тайного хода.                    — Выходит, тебе пришлось просто стоять и слушать?                    — Да, и это было хуже любого боя. В бою хотя бы можно что-то сделать.                    Глубоко под Горой происходило нечто страшное, но увидеть этого гномы не могли. До них доносился глухой грохот, от которого едва заметно дрожала земля под ногами, и рёв Смауга, заставлявший кровь стынуть в жилах. Каждый удар рождал десятки догадок, а воображение охотно подбрасывало картины одну страшнее другой, и ни одну из них невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть.                    Затем рёв дракона стал ближе, а Гора содрогнулась от удара такой силы, что сомнений не осталось — Смауг больше не находился в сокровищнице. Главные Врата Эребора приняли на себя его ярость, после чего наступило странное затишье и гномы застыли, напряженно вслушиваясь.                    — До этого момента Смауг казался лишь большой и опасной задачей, препятствием между нами и Горой. Мы месяцами говорили о нём, строили планы и воспринимали как часть замысла, а потом он вырвался, и разом пришло осознание что это чудовище способно уничтожить город за несколько минут. — Торин невесело усмехнулся: — У меня за плечами множество вещей, которых любому гному хватило бы на несколько жизней, но в тот момент я вдруг почувствовал себя безбородым мальчишкой, растерянно смотрящим на горящий Эребор.                    — Я почти не помню день нападения, — произнесла Дис тихо. — Только отдельные обрывки, шум, крики, бегущих гномов и звон колоколов, от которых закладывало уши. Тогда я была слишком маленькой, чтобы понять, что происходит и почему взрослые так испуганы. Помню, как Фрерин подхватил меня на руки и прижал к себе так сильно, что мне стало трудно дышать. Я пыталась вырваться, спрашивала, что случилось, почему он не даёт мне посмотреть, а он всё повторял, чтобы я закрыла глаза. Но я была упрямой и всё-таки выглянула через его плечо. И увидела огонь. И Смауга. Тогда я поняла, что этот зверь пришёл, чтобы уничтожить мой дом и всех, кого я любила.                    Торин смотрел на сестру и видел перед собой не взрослую гномку, пережившую изгнание и годы скитаний, а ту маленькую испуганную девочку, которую Фрерин нёс через охваченный паникой Эребор. Казалось, что прошедшее исчезло без следа, будто не было долгих дорог, чужих городов и бесконечных лет ожидания, и всё случилось только вчера.                    — Всю жизнь мне казалось, что я почти ничего не помню, но стоило тебе заговорить о Смауге, и всё вернулось.                    — Такие воспоминания не исчезают, — глухо ответил Торин.                    Гномы не видели дракона, но слышали скрежет когтей по камню, шорох осыпающейся породы, тяжёлый удар хвоста где-то вдалеке и низкое рокотание, похожее одновременно на рычание зверя и далёкий раскат грома. Казалось, Смауг кружит вокруг Горы, принюхивается, ищет. Торин почувствовал, как по спине медленно пробежал холод от осознания того, что древнее зло, изгнавшее его народ, вырвалось на свободу и находится совсем рядом. Достаточно близко, чтобы одним выдохом превратить их всех в пепел.                    Когда же огромная тень скользнула по камню, закрывая солнце, и склон содрогнулся от удара когтистой лапы, гномы наконец смогли сбросить с себя сковавшее их оцепенение, и бросились внутрь тайного хода. Каменная дверь закрылась за считанные мгновения до того, как по ту сторону камня раздалось низкое, раскатистое рычание: «Значит, ты всё-таки вернулся, последний отпрыск жалкого рода. От тебя веет страхом, как и от твоего деда, но тот хотя бы сам пытался сражаться за золото. Ты же прячешься, как испуганный крот. Маленький вор сделал то, на что у тебя не хватило мужества».                    Смауг был убийцей, погубившим его дом и половину его народа, и всё же за ядовитой насмешкой прятались крупицы правды. О Бильбо. Именно хоббит спустился в сокровищницу, оказался лицом к лицу с драконом, и находился где-то внутри Горы, пока сам Торин стоял за толщей камня, не в силах ничего изменить.                    В тот момент в груди поднялась горячая, почти удушающая смесь злости и страха. Злости на дракона, на себя, на обстоятельства, которые сделали хоббита частью этой истории. И страха, ведь Смауг видел Бильбо, говорил с ним, был рядом ближе, чем Торин хотел представлять. Но дракон не произнёс имени хоббита и не сказал, что с ним стало, оставив бесконечное пространство для догадок. Торин не знал, жив Бильбо или мёртв, сумел ли скрыться или был настигнут.                    С каждым словом становилось всё очевиднее, что дракон не просто издевался, а чувствовал слабость противника и рвал её, как зверь рвёт открытую рану. Трор, род Дурина, Бильбо — Смауг безошибочно находил самые болезненные точки и бил именно туда. Часть Торина хотела распахнуть дверь и заставить дракона замолчать любой ценой. Он даже сделал шаг вперёд, но чья-то рука вцепилась ему в плечо. Кажется, Двалин, Торин не обратил внимания.                    Смауг словно чувствовал его ярость и страх, и, очевидно, это его забавляло: «Да, злись, это всё, что осталось твоему роду. Я ещё вернусь, но сперва расправлюсь с людьми, которые осмелились помочь тебе. Затем наконец прерву род Дурина». В следующее мгновение пламя драконьего дыхания ударило в склон с такой силой, что даже через толщу камня до них докатилась волна жара, а воздух в проходе раскалился. После всё смолкло, снаружи постепенно затихали взмахи огромных крыльев.                    — Когда Смауг улетел, больше ничего меня не останавливало, и я отправился за Бильбо. Я увидел его под завалом… В первое мгновение я решил, что опоздал.                    Торин помнил этот момент кристально ясно. Он с Двалином и Глоином быстро продвигались повреждёнными проходами Эребора, освещая дорогу факелами. Повсюду лежали обломки камня, воздух был тяжёлым от пыли и гари, а в стенах ещё звучало далёкое эхо недавнего хаоса. Однако сам Торин почти не замечал ни разрушений, ни величия возвращённой Горы, он искал Бильбо. Сперва казалось, что хоббит сам выйдет навстречу из-за очередного поворота, слегка растрёпанный и усталый. Затем появилась надежда услышать голос или хотя бы заметить следы его присутствия, но проходы оставались пустыми.                    Когда свет факела выхватил из темноты частично разрушенную сокровищницу, Торин различил знакомую ткань пиджака между обломками камня. Он остановился так резко, что Двалин едва не налетел на него сзади. На короткий миг он поверил, что хоббит погиб, когда до спасения оставалось всего несколько шагов.                    Заметив осторожное шевеление, он почувствовал, как ослабевает напряжение, сжимавшее его изнутри всё время. Он невольно потянулся к хоббиту, движение было совершенно естественным, настолько быстрым, что он осознал его лишь когда рука уже поднялась. Хотелось убедиться окончательно, коснуться Бильбо, почувствовать тепло живого существа и убедиться, что перед ним не жестокая насмешка измученного воображения. Но рука замерла и опустилась обратно. Отчасти причиной были слова Двалина о возможных переломах, отчасти то, что Торин вдруг осознал сомнительность своего права на этот жест.                    — Знаешь, что я понял уже много позже? Когда убедился, что он жив, я не спросил про дракона, Аркенстон или что произошло в сокровищнице. Любой из этих вопросов должен был стать первым, так поступил бы предводитель похода. Но в тот момент я смотрел на Бильбо и понимал, что мне совершенно безразлично, что он видел. Я хотел знать насколько ему больно.                    Дис несколько секунд молчала, разглядывая брата с таким выражением, будто заметила нечто весьма любопытное. Наконец, она заговорила:             — Я правильно понимаю, что Смауг улетел и в тот момент никто не знал, что он погибнет? Более того, если бы кто-то предположил, что рыбак из Эсгарота собьёт дракона стрелой, его бы подняли на смех. Значит, с точки зрения здравого смысла Смауг должен был вернуться с твёрдым намерением закончить начатое. Теперь объясни мне одну вещь. — Дис подалась вперёд. — Какие распоряжения ты отдал после его отлёта?                    — Никаких.                    — Именно. — Она ткнула в него пальцем, словно поймала на очевидном преступлении. — Ты не организовал оборону, не выставил дозоры, не приказал готовить убежище, не начал обсуждать, что делать, если дракон вернётся. Напомни, чем таким важным ты был занят вместо этого?                    — Я отправился искать Бильбо.                    — Вот именно. — Дис удовлетворённо откинулась на спинку кресла. — Дракон, способный уничтожить целое королевство, улетел, а наследник Дурина бросил всё и побежал искать одного конкретного хоббита.             — Звучит хуже, когда это произносишь вслух.                    — Нет, звучит ровно так, как было. И после этого ты удивляешься, что отряд обо всём догадался?                    На этот раз Торин всё же усмехнулся:             — Судя по тому, что ты уже рассказывала о ставках, сделанных за моей спиной, подозреваю, ты права.                    — Разумеется, права. Я твоя сестра, в мои обязанности входит быть умнее тебя. В том числе, и в вопросах чувств. К тому же, это не сложно. Кем нужно быть, чтобы вести себя рядом с хоббитом так, будто вокруг никого нет, и при этом быть искренне убеждённым, что превосходно скрываешь свои чувства? Если Бильбо ничего не заметил, то он столь же безнадёжен в вопросах чувств, как и ты сам.                    — Нет. Дело не в этом, в тот момент ему было не до моих чувств. Он узнал, куда полетел Смауг, и понял, что это означает, ведь разговаривал с ним и представлял, что тот собирается сделать.                    Бильбо лежал на холодном каменном полу бледный, едва способный пошевелиться, весь в пыли и крови. Оин ещё не успел его толком осмотреть, а тот уже пытался подняться. Он едва мог сделать вдох без боли, морщился от каждого движения, но всё равно задавал вопросы. Не о том, насколько серьёзны его раны или сколько времени займёт выздоровление, а о Смауге, о том, успеют ли жители Эсгарота подготовиться, есть ли способ предупредить город.                    Тогда Торина это раздражало. Бильбо чудом остался жив, но, казалось, совершенно не придавал значения собственному состоянию, будто сломанные рёбра, ушибы и истощение — досадная мелочь, не заслуживающая внимания. Хотелось встряхнуть его и заставить наконец подумать о себе хотя бы несколько минут. Сам Торин тогда старательно отталкивал мысли о Эсгароте, сосредотачиваясь на Бильбо и на его ранах, на возвращённом Эреборе, на чём угодно, лишь бы не задумываться о том, куда именно направился Смауг и что ждёт тех, кто окажется на его пути.                    — Новость о том, что Смауг полетел в Эсгарот подкосила его. Пока оставалась хоть какая-то надежда, он держался. Упрямился, спорил с Оином, пытался подняться на ноги, говорил, что нужно что-то делать. А потом вернулись те, кого мы оставили у тайного хода, они принесли весть, что Смауг уничтожил Эсгарот. После этого он уже не спорил, просто замолчал, а вскоре потерял сознание. Оин говорил, что всему виной истощение, боль, раны и пережитое напряжение. Это правда, но дело было не только в этом. Последней каплей стала именно та новость. — Торин помолчал, а затем добавил с невесёлой улыбкой: — Поэтому нет, Дис. Если в тот день я смотрел на него слишком долго или говорил слишком мягко, Бильбо этого просто не заметил. У него были причины думать совсем о другом.                    Дис нахмурилась и некоторое время молчала, обдумывая услышанное:             — Я понимаю, почему это страшно, — произнесла она наконец. — Любой бы ужаснулся, узнав, что дракон уничтожил целый город. Но… — Она слегка покачала головой. — Ведь Бильбо едва знал этих людей. Он провёл в Эсгароте всего несколько дней, а не вырос там или потерял родных. Неужели он настолько переживал за эсгаротцев?             — Дело не в Эсгароте самом по себе, — покачал головой гном. — Бильбо разговаривал со Смаугом, и именно после этого дракон полетел к городу. Он чувствовал себя ответственным за произошедшее. — Торин устало потёр переносицу. — Разумеется, никакой его вины в этом не было, Смауг ненавидел всё живое задолго до появления Бильбо, но хоббит рассуждал иначе. Думаю, в тот момент он видел всё очень просто: если бы не он, дракон не узнал бы о городе и люди не погибли бы.                    — Это нелепо, и совершенно неразумно. Он действительно взвалил на себя смерть целого города? — фыркнула Дис. — Знаешь, чем дальше, тем больше мне кажется, что вы стоите друг друга. Один готов взять ответственность за дракона, который спалил город. Второй — за всё, что произошло с целым гномьим народом после того, как всё тот же дракон захватил Эребор. И оба при этом искренне уверены, что рассуждают здраво.                    — Не вижу повода для насмешек.                    — А я вижу, со стороны это выглядит одинаково безнадёжно. Только у Бильбо хотя бы есть оправдание — его тогда придавило камнями. Что же оправдывает тебя, я пока не придумала.                    Торин лишь покачал головой, не став спорить, вместо этого повёл разговор дальше:             — Как бы то ни было, мне пришлось взять себя в руки. Убедившись, что Бильбо будет жить, я смог подумать о чём-то ещё.                    По-настоящему осознать смерть Смауга оказалось не проще, чем поверить в его существование много лет назад. Эта весть прозвучала слишком невероятно, чтобы быть правдой. Смауг пал не от руки героя из древней песни, не в великой битве, которую потом столетиями воспевали бы сказители, и не под ударами армии. Его убил обычный человек.                    Мысль о том, что эта проклятая тварь мертва, никак не желала укладываться в голове. Торин прожил с этим чудовищем слишком долго, чтобы принять его отсутствие сразу. С самого дня падения Эребора образ Смауга стоял между ним и будущим, между его народом и домом, между мечтой и возможностью её осуществить.                    Более ста лет изгнания Торин просыпался и засыпал с мыслью, что однажды ему придётся встретиться лицом к лицу с существом, которое уничтожило его королевство, разорило народ и превратило наследника Дурина в бездомного странника. Даже когда он собирал отряд, составлял план и говорил о возвращении Эребора, всегда оставалось понимание — пока жив Смауг, всё остальное не имеет значения.                    И вдруг оказалось, что Смауга больше нет. Не нужно готовиться к последней битве, искать способ его победить. Впервые за многие годы будущее перестало упираться в огромную огненную тень. Торин помнил странное ощущение пустоты, возникшее после этого осознания. Не радости и даже не облегчения, а скорее растерянности.                    — Всё, ради чего я жил, внезапно сбылось. Эребор наш, дракон мёртв, мне казалось, что самое трудное осталось позади. Как выяснилось позже, я ошибался.                    — Значит, дракон мёртв, и ты наконец стал полновластным королём-под-Горой. — Дис задумчиво постучала пальцем по подлокотнику кресла. — И какое же распоряжение первым отдал восстановленный владыка Эребора?                    На губах Торина мелькнула тень улыбки:             — Велел подготовить мою старую спальню.                    — Твою спальню? После стольких лет изгнания ты первым делом решил проверить, не запылилась ли кровать?                    — Не для себя.                    Дис несколько секунд смотрела на него, а затем тихо рассмеялась:             — Разумеется.                    — Оин утверждал, что Бильбо нужен отдых, поэтому я распорядился разместить его в моих старых покоях. Это были едва ли не единственные жилые комнаты в королевском крыле, сохранившиеся нетронутыми. К тому же, эти комнаты находились ближе остальных к сокровищнице.                    — Значит, всё дело исключительно в удобстве? И совершенно случайно это оказались ещё и покои наследника престола. Насколько я помню, в старом Эреборе право жить в королевском крыле нужно было заслужить. Существовали правила, согласно которым гостей не селили в личных покоях правителя.                    — Бильбо не был случайным гостем, он прошёл с нами весь путь до Горы. И потом, о каких приличиях речь? — продолжил Торин чуть резче. — Эребор лежал в руинах, не было двора, которому следовало что-либо объяснять или придворных, способных шептаться по углам. Не было никого, кроме дюжины уставших гномов и хоббита, которого только что вытащили из-под обвала.                    — Допустим, — легко согласилась Дис. — Но это всё ещё были твои покои.                    — Не совсем. После возвращения Эребора я должен был занять покои Трора.                    — Которые на тот момент не были пригодны для проживания. — Дис склонила голову набок. — Тогда возникает вопрос: где же жил король-под-Горой, пока хоббит занимал его старую спальню?                    — В Зале Предков. Там было сухо, тепло и достаточно места для нас всех.                    — Торин… Это церемониальный зал.                    — На тот момент это был просто большой и пустой зал.                    Несколько мгновений Дис смотрела на брата, после чего не выдержала и расхохоталась:             — Потрясающе. Значит, после столетия борьбы за возвращение королевства законный король Эребора спал на полу, потому что отдал собственные покои раненому хоббиту.                    — Это было оправданно.                    — Разумеется. Как и всё остальное, связанное с Бильбо Бэггинсом.                    Торин устало потёр переносицу:             — Я понимаю, к чему ты ведёшь. Знаешь, я ведь искренне считал себя осторожным. Мне казалось, что я прекрасно отделяю личное от необходимого, умею держать себя в руках и никто ничего не замечает. — Он невесело усмехнулся. — Забавно, что понял я обратное, когда для личного в моей жизни не должно было остаться ни единой свободной минуты. На меня свалилось королевство, лежащие в руинах, оборонять которое предстояло лишь дюжине гномов. Но заканчивался день, и я неизменно оказывался возле двери в свои бывшие покои.                    Возвращённое королевство встретило своего владыку разрушенными залами, обвалившимися переходами, повреждёнными укреплениями и тысячью нерешённых вопросов. Торин поднимался ещё затемно и ложился далеко за полночь. Нужно было разбирать завалы, оценивать ущерб, восстанавливать оборону; сокровищницу следовало описать и опечатать; Главные Врата нуждались в укреплении.                    Смерть дракона принесла Эребору свободу, но не безопасность, и Торин не питал иллюзий. Достаточно вести о гибели Смауга разлететься по округе, чтобы к Одинокой Горе потянулись желающие предъявить права на её богатства. В частности, Трандуил был слишком хитёр, чтобы упустить подобную возможность. Поэтому ещё до того, как вороны принесли первые известия о выдвижении армии эльфов, Торин отправил послание Даину. Не приглашение отпраздновать возвращение королевства и не просьбу о помощи, а призыв короля-под-Горой к своему народу. Однако полагаться лишь на своевременное прибытие подмоги он не собирался и потому каждый день превращался в бесконечную подготовку к обороне, чтобы небольшая горстка гномов смогла удерживать Эребор как можно дольше.                    Кроме того, оставался Аркенстон. Балин и Кили по его поручению занимались ревизией сокровищницы, составляя опись богатств Эребора, чтобы впоследствии, по справедливости, определить долю каждого участника похода. Решение поручить это дело им Торин объяснял себе тем, что тяжёлые работы по расчистке завалов не подходили Балину из-за его возраста; Кили же, напротив, обладал неиссякаемым запасом энергии и талантом оказываться именно там, где его присутствие было наименее желательно. Объяснения выглядели разумными, однако при желании он нашёл бы обоим десяток других занятий, ведь каждая пара рук была на счету.                    Истинная причина заключалась в том, что Аркенстон всё ещё не был найден, и мысль о поиске Камня Королей занимала всё сильнее. Торин доверял Балину больше, чем кому-либо другому, а Кили — несмотря на легкомыслие — был предан семье безоговорочно. Именно этим двоим он мог поручить поиски. Впрочем, даже это доверие постепенно давало трещины, Торин уже не мог до конца избавиться от ощущения, будто кто-то непременно попытается скрыть от него самое ценное.             Не то, чтобы без Аркенстона его право на трон вызывало сомнения, однако Камень Королей оставался символом власти его рода, драгоценностью, с которой веками связывали величие Эребора. Камень укрепил бы его положение в глазах подданных и стал бы зримым доказательством того, что наследие предков действительно возвращено законному владельцу. Во всяком случае, так Торин объяснял это себе.                    Правда же заключалась в том, что мысль о камне преследовала его днём и ночью, возвращаясь снова и снова среди бесчисленных забот. Она была навязчивой, почти болезненной, и чем дольше поиски оставались безуспешными, тем сильнее становилось желание почувствовать тяжесть Аркенстона в руках. По странной иронии судьбы, именно тогда, когда одна навязчивая мысль всё сильнее затягивала его в свои сети, другая каждый вечер заставляла идти в бывшие покои наследного принца.                    — Бильбо был плох, и дело было не в ранах. У него был взгляд, который я уже видел раньше. Так смотрят те, кто ведёт войну против себя и постепенно её проигрывают. Знаешь, у кого я видел такой взгляд, Дис? У себя самого после Азанулбизара.                    После той победы не было ни триумфа, ни облегчения, остались лишь бесконечная усталость, горечь потерь и чувство вины за тех, кого уже невозможно вернуть. Торин помнил те месяцы, когда просыпаться по утрам казалось не легче, чем выходить на поле боя; как избегал взглядов даже самых близких, не желая видеть в их глазах сочувствие; как всё чаще искал одиночества, потому что присутствие других становилось невыносимым. Именно поэтому он узнал этот взгляд сразу.                    Бильбо не разговаривал, иногда ограничивался взглядом, но чаще делал вид, что не услышал вопроса. Он не жаловался на боль, послушно пил отвары и позволял менять повязки. Со стороны это могло показаться хорошим знаком, словно хоббит понемногу шёл на поправку, но Торина это настораживало ещё сильнее.                    В Бильбо не осталось прежнего упрямства, готовности возмущаться, спорить или отпускать замечания, будто важная часть его просто исчезла. Большую часть времени он сидел, натянув одеяло до груди, и смотрел перед собой, и каждый раз создавалось впечатление, что видит он вовсе не Эребор, а горящий Эсгарот.                    Торин понимал причину его состояния — Бильбо винил себя. Не дракона, не судьбу, не жадность предков Торина, привлёкшую Смауга к Одинокой Горе много лет назад, а себя. Словно именно он поджёг город и его руками были разрушены дома и оборваны жизни. Чем чаще гномы ему говорили, что вины его нет, тем меньше он этому верил.                    Торин не знал, как помочь, поэтому просто приходил и говорил. Рассказывал о Горе, о спорах между гномами и о том, как Кили в очередной раз ухитрился вывести Балина из себя. Читал вслух книги из своей личной библиотеки, забытые на полках много лет назад. Те, правда, были написаны на кхуздуле, но Торин переводил на ходу. Иногда подолгу молчал.                    Бильбо почти не реагировал, лишь изредка останавливал взгляд на гноме. И всё же Торин продолжал приходить. Однажды дела задержали дольше обычного, и когда он наконец освободился, ночь уже давно вступила в свои права. Он ожидал застать Бильбо спящим, однако тот сидел в постели и смотрел на дверь, будто ждал именно его.             Дис некоторое время молчала, задумчиво разглядывая брата:             — Из твоих слов получается, что Бильбо нуждался в тебе, но, кажется, ты до сих пор не замечаешь, насколько это было необходимо тебе самому. Среди всего хаоса, который творился вокруг тебя, он был единственным, к кому ты приходил не по обязанности.                    Вместе с возвращением королевства вокруг Торина выстроилась дистанция, которой не было во время похода. Никто не отдалялся от него намеренно, но всё чаще в голосах звучало почтение там, где раньше была привычная фамильярность. Даже племянники всё чаще смотрели на него как на государя. Торин понимал, что так и должно быть, и всё же порой ему казалось, что чем больше вокруг становилось подданных, тем меньше оставалось тех, рядом с кем он мог просто быть собой.                    Ночью всё становилось проще. В бывших покоях наследного принца не нужно было принимать решения, думать о запасах продовольствия или рассчитывать, сколько дней продержатся ворота, если Даин задержится в пути. Был только Бильбо, и рядом с ним не требовалось быть королём, казаться сильным и уверенным, таким, что знает ответы на все вопросы. Он мог просто сидеть и слушать тишину. И, возможно, именно тогда впервые за многие годы он чувствовал себя по-настоящему дома. Не в Эреборе, а рядом с Бильбо.                    — Пожалуй, ты права. И всё же я тоже прав, за Бильбо следовало присматривать. Выяснилось, что опасался я не напрасно, когда он попытался покончить с собой.                    — Настолько плохо?..                    В тот вечер Торин пришёл позднее обычного, и Бильбо уже спал. По привычке он занял кресле у кровати, намереваясь посидеть немного и уйти, но незаметно для себя уснул. Проснулся же от резкого лязга.                    Ещё не успев окончательно вынырнуть из сна и понять, что происходит, он уже был на ногах. Тело среагировало раньше разума: в несколько шагов преодолев комнату, он увидел распахнутое окно и фигуру на подоконнике. Он не помнил, как оказался рядом, лишь как вцепился в Бильбо и рванул на себя с такой силой, что они оба едва удержались на ногах.                    Хоббит что-то говорил, вырывался, пытался объяснить, почему должен это сделать, но первое время Торин почти не слышал слов. Он только крепче прижимал его к себе, поглаживая по спине, словно пытаясь убедиться, что тот действительно жив.                    И всё же, увидев Бильбо на подоконнике, он не испытал удивления. Испугался до дрожи, но не удивился. Слишком отчётливо видел, как хоббит смотрит сквозь стены; слишком часто слышал в его молчании то, что Бильбо упорно отказывался произносить; слишком хорошо помнил собственные мысли, чтобы не узнать их в другом.                    И когда Бильбо заговорил о своей вине, начал убеждать, что должен был умереть вместо жителей Эсгарота, Торин услышал не откровение, а лишь подтверждение того, о чём уже догадывался. Поэтому он не стал спорить, не бросился убеждать его, что тот ошибается. Такие слова никогда не помогают тому, кто уже вынес себе приговор.                    — Я спас его тогда в последний момент. И если решил не заходить к Бильбо тем вечером, то он был бы мёртв. Помню тот внезапный ужас, когда представил мир, в котором его больше нет, и понял, что не вынес бы этого. — Некоторое время Торин молчал, задумчиво глядя куда-то поверх плеча сестры, а затем продолжил: — В ту ночь я наговорил много вещей, о которых до этого не знал никто. О Мории, погибших и о том, сколько раз сам думал, что было бы проще не проснуться. Мне казалось, что иначе до него не достучаться.                    Дис замерла, несколько мгновений она просто смотрела на брата, будто не была уверена, что расслышала правильно:             — Ты думал о смерти?                    — После Азанулбизара многие думали. — Он отвёл взгляд, добавив: — Тебе не нужно было этого тогда знать.                    — Прекрати решать за других, что им нужно знать, а что нет. — Дис так сильно толкнула Торина в плечо, что тот качнулся на месте. — То была не только твоя битва, я тоже потеряла там деда и брата. Да, я не стояла рядом с вами в строю. Видит Махал, была бы старше — никто бы меня не остановил. Но то, что я не держала в руках топор на поле боя, не значит, что мне было легче. — Голос её оставался спокойным, однако в нём появилась непривычная жёсткость: — Тебе было плохо, но ты не позволил мне быть рядом.                    — Тебе и без того хватало забот.                    — Нет. — Дис перебила его так резко, что он осёкся. — Не смей снова делать это. Не смей решать за меня, что я способна вынести. После Азанулбизара у меня остался только ты, а у тебя — я. И если ты годами носил всё это в себе, считая, что защищаешь меня, то напрасно. Я предпочла бы разделить твою боль, чем смотреть, как она ломает тебя изнутри.                    Торин несколько секунд молчал, после чего негромко произнёс:             — Прости. Но я всё равно поступил бы так же. Это был мой долг как старшего брата. Я должен был…                    — Только попробуй закончить это предложение. Серьёзно, Торин. Если я ещё хоть раз услышу от тебя слова «долг», «обязанность», «необходимость» или «ответственность», то собственноручно выбью их из твоей дурной головы.                    — Это важные слова.                    — Для короля — возможно, но для брата — далеко не всегда. Бильбо ничего тебе не сказал ни о своих мыслях, ни о том, что собирается сделать. Ты понял всё сам, потому что смотрел внимательнее остальных и замечал вещи, о которых он молчал. А теперь представь, что в ту ночь тебе не повезло.                    — Дис…                    — Нет, дослушай. Ты говоришь, что был обязан защитить Бильбо, должен был увидеть, понять и оказаться рядом. Сам же ты годами не говорил никому ни слова о том, что происходило у тебя в голове после Азанулбизара. — Её голос стал тише: — Скажи мне, Торин, как именно я должна была помочь тебе? Читать мысли?                    — Я справился.                    — А если бы не справился?! Ты ведь не оставил никому ни единого шанса помочь тебе. Если бы тогда ты сломался, рядом могло не оказаться никого. Не потому, что тебя не любили, а потому, что ты никого не подпускал достаточно близко. — На несколько мгновений воцарилась тишина. — Я едва не потеряла тебя, даже не поняв этого.                    Торин смотрел куда-то в сторону, хмуро сжав челюсти. Возразить было нечего, он всегда считал, что молчанием защищает близких от собственной боли, и только сейчас увидел ситуацию глазами Дис.                    — Не думаю, что мне помогли бы сочувствие или участие, — наконец произнёс он. — Мне нужна была цель. Что-то достаточно большое, способное заставлять вставать каждое утро и продолжать идти дальше. Вернуть дом — стало моей целью. Каждое решение и каждый прожитый год становились частью на пути. Я делал то, что должен был: вёл гномов за собой, искал для них работу и кров, решал проблемы, и чем больше забот появлялось, тем меньше оставалось времени смотреть внутрь. Я убедил себя, что не имею права умереть раньше, чем верну Эребор.                    — Значит, всё это время ты не столько жил, сколько бежал, — негромко произнесла Дис. — Но вот ты вернул Гору. И что дальше? Обрёл ли ты тот покой, которого так долго добивался?                    — На какое-то время мне показалось, что да. Впервые за много лет я позволил себе поверить, что всё может закончиться хорошо. А потом я разрушил это собственными руками.