Любить и ненавидеть

      В жизни Торина ошибок хватало. За без малого два века он совершил их немало: отдавал неудачные приказы; шёл на сделки, где цена оказывалась излишне высока; медлил, когда следовало действовать, и спешил, когда стоило остановиться; полагался на тех, кто не заслуживал этого; недооценивал врагов и переоценивал собственные силы; верил, что упрямство может заменить мудрость, а ярость важнее хладнокровия; позволял гордости затмевать рассудок. Но стоит отдать ему должное — он принимал промахи, признавал вину, платил цену и шёл дальше.       Нёс ответственность за смерть, утраченные дома, несбывшиеся надежды; за кровь, пролитую по его слову, и за ту, что проливалась из-за его промедления; за выборы, сделанные, когда верного пути не существовало и вовсе. Торин не прятался за обстоятельствами, не перекладывал вину на чужие плечи, не искал утешения в оправданиях. Если его решение оказывалось ошибочным, то принимал это.       Пусть не сразу, ведь, как и у многих гномов, а в особенности тех, в чьих жилах текла легковоспламеняющаяся кровь Дурина, его разум порой застилали гнев, гордость и упрямство. Но когда пелена спадала, Торин никогда не отмахивался от содеянного, а брал вину на себя, не позволяя забыть.       Однако прежде вина для него никогда не была прямой и личной, собственноручной. Он не поднимал оружия на сородичей, не предавал, не истязал, не воровал, не вступал в бой с теми, кто слабее. Его ошибки рождались не из злого умысла, а вырастали из неверных расчётов, поспешности, недостатка сведений, из той зыбкой почвы, на которой приходится стоять каждому, кто берёт на себя право повелевать.       Ошибочные решения терзали его душу, но между ним и этой моральной мукой всегда оставалась дистанция — долг, война, необходимость. Мир принимал эти промахи как цену, неизбежность и тяжесть, которую имеет всякий лидер, ведущий за собой остальных. И никто, кроме него самого, привыкшего с детства нести непосильный груз ответственности, не обвинял Торина и не требовал расплаты.       Но в тот зимний день между поступком и виной не существовало расстояния или оправдания. Содеянное не было поспешным решением короля, просчётом военачальника, жертвой, принесённой ради народа. Это была ошибка иного рода, совершённая не перед миром, а против одного-единственного существа.       Будь Торин иного склада, он, возможно, нашёл бы объяснения: переложил бы грех на туманивший рассудок Аркенстон, оказавшийся сильнее его воли; сказал, что стал орудием в руках зла, а не хозяином собственных поступков; сослался бы на физический недуг, помутнивший разум. Но правда была иной. Проклятый камень не подменил сознание, не вложил в него инородный ум. Он исказил до крайности то, что уже жило внутри: усилил страхи, умножил ярость, обнажил алчность, обострил ревность, оголил боль, довёл до предела подозрительность, исковеркал чувства к Бильбо.       Если бы Торин не сгорал от невысказанной привязанности, от мучительной близости и не менее болезненного расстояния, если бы не таилась в нём обида — за мнимое предательство, за надуманную ревность, за страх потерять то, чем он так и не решился поделиться, — камень не обрёл бы над ним такой власти. Но всё это уже жило в нем и напитало зло, дремлющее в Аркенстоне, дало ему воплощение и силу. Камень лишь сделал затаённые чувства до неузнаваемости жестокими.       Признание вины ничего не меняло и не облегчало тяжесть проступка. В этой ситуации не существовало разрешения ни в настоящем, ни в будущем. Такое нельзя искупить победами, золотом, подвигами или кровью. И даже смерть подгорного владыки не принесла бы облегчения Бильбо. Самому же Торину такой исход позволил бы лишь малодушно забыться, уйти от последствий своего деяния. Это противоречило его натуре.       И потому каждое утро и каждую ночь, в тишине королевских покоев и в шуме советов, среди золота и камня, и под тяжестью короны в его душе зияла рана, сотканная из боли, вины, стыда, раскаянья и горечи. У этой раны не было ни срока, ни лекарства.

*****

      Тишина в покоях затянулась. Торин сидел неподвижно, ощущая внезапно навалившуюся на плечи тяжесть. Время вокруг него словно замерло под воздействием мыслей, которые не желали облачаться в слова. Он решил, что если всё же собрался говорить, то не имеет права выбирать удобные отрывки или смягчать резкие углы.       — Случившееся… Я не могу рассказать это сразу. Если начну… с конца, ты не поймёшь, как я дошёл до этого. Придётся начать с самого сначала. Полагаю, ты многое уже слышала от Балина или Оина, но не от меня. Поверь, это важно. Возможно, для меня не менее важно рассказать, чем для тебя услышать.       Дис кивнула, а Торин замолчал, собираясь с мыслями. Он сидел, опершись локтями о колени, крепко сцепив пальцы под подбородком. Когда он поднял голову, голос его был ровным:       — Бильбо я впервые встретил в Хоббитоне, когда пришёл в его нору по наводке Таркуна. Волшебник обещал представить важного члена отряда — Взломщика. Я надеялся увидеть опытного бойца, закалённого в сражениях и готового к риску. А Бильбо… оказался полной противоположностью этому образу.       Из памяти выплыл образ: уютный до нелепости хоббит в домашней одежде с взъерошенными кудрями и возмущённым взглядом, стоящий посреди норы, которая больше напоминала укрытие от мира, чем отправную точку опасного похода. В его жилище аппетитно пахло свежей сдобой, на стенах висели многочисленные безделушки, а на каминной полке, под вазой со свежими розами, покоилась белоснежная кружевная салфетка. Хозяин смотрел на гостей так, словно те нарушили основу его мироздания. Ничто в нём — ни осанка, ни жесты, ни взгляд — не говорило о том, кто готов к дороге, на которой решится судьба целого народа.       Дис фыркнула, и образ, от которого в душе разлилась теплота, развеялся:       — Ты ожидал увидеть опытного бойца в Хоббитоне? О Махал, ты поскупился на разум для моего братца.       Торин поморщился, но в уголке его губ дрогнула слабая усмешка:       — Ожидал увидеть того, кто понимает, во что ввязывается и не будет терять сознания, читая договор о найме.       Тогда Торин видел в Бильбо недоразумение, возникшее по прихоти Гэндальфа. В его понимании хоббит был не союзником, а чем-то лишним, что следовало без сожалений оставить позади. Он не хотел брать ответственность за жизнь хоббита, не имевшего ни малейшего представления о том, как легко её потерять по дороге к Эребору. Считал, что Бильбо не место в отряде, потому что тот не готов и сомнительно, что когда-либо будет готов. Как ребёнок, едва вставший на ноги — никакой пользы, одна морока, за которую отвечать придётся ему.       — Я был уверен, что он откажется и считал, что так будет лучше для всех. В первую очередь для него самого. — Гном помолчал, а затем тепло добавил: — Тогда я ещё не знал, насколько упрямым и безрассудным может быть один, казалось бы, респектабельный ширский хоббит. В тот вечер он отказался. Я ждал этого, всё встало на свои места. Утром мы ушли, а потом он нас догнал.       Вспомнил запыхавшегося хоббита, растерянного, но упорного, с подписанным договором в руках. В тот момент Торин не испытал ни радости, ни уважения, только глухую досаду, ведь хоббит перечеркнул все его расчёты, обременив новой ответственностью. Поход не стал менее опасным лишь потому, что один домосед решил стать смелым. Дубощит же и вовсе не считал такое решение проявлением храбрости, скорее плохая осведомлённость, помноженная на сумасбродство. И это раздражало до зубовного скрежета. Казалось, никто кроме него не понимал, что их поход не увеселительная прогулка, а опасное путешествие, от которого многое зависит. И тепличный хоббит тогда не выглядел как спаситель, скорее, как проблема.       — Мы поссорились почти сразу. Из-за суеверий про ведьму-утопленницу, якобы живущую в болоте, через которое мы держали путь. Я решил тогда, что дальше будет только хуже, ведь если простое болото доводит его до ужаса, то что будет, когда на пути станут орки, гоблины, дракон? Поэтому разжаловал его, освободил от обязанностей Взломщика и отправил домой.       Это решение не было вспышкой гнева. Да, Торин был раздражён: промокший, уставший, выведенный из себя. Но главное заключалось в ясном, холодном понимании: Бэггинс не готов к дороге. Именно в тот момент он впервые попытался защитить Бильбо так, как понимал защиту: через приказ, отстранение, холодную и даже жестокую заботу. Впоследствии он неоднократно прибегал к такой тактике в общении с хоббитом, не до конца осознавая, что за этим кроется желание уберечь и защитить того, кого он считал зоной своей личной ответственности с момента найма в качестве Взломщика.       — Я думал тогда, что на этом всё и закончится. Он вернётся в свою нору, переведёт дух и забудет о нас, как о дурном сне. Мы ушли слишком далеко, чтобы он смог догнать. По крайней мере, я так считал. Но он вернулся. Вновь.       Этот момент запомнился на удивление отчётливо: знакомая фигура на дороге, пыльная, запыхавшаяся, но упрямо движущаяся вперёд, словно сама мысль о возвращении в Хоббитон была для Бильбо невозможной. Он выглядел жалко и решительно одновременно — сочетание, которое раздражало сильнее всего.       Тогда Торин смирился, не стал разворачивать его обратно, и вновь принял Бильбо как часть отряда, да и отправлять его назад не представлялось возможным без потери времени и ресурсов. Мистер Бэггинс по-прежнему представлял собой проблему, но от неё уже нельзя было так просто отмахнуться. Хоббит сделал свой выбор, пусть глупый и необдуманный. К тому же, другие в отряде взбунтовали бы, настаивай Торин на отстранении Бэггинса. Им нужен был Взломщик, даже совершенно негодный на эту роль житель мирного и сонного Шира.       — Похоже, он оказался не таким и бестолковым, как ты описываешь.       Торин резко поднял взгляд на сестру:       — Я не называл его бестолковым, скорее неподготовленным, домашним. Я принял его обратно, но это упрямство тогда меня не впечатлило, и затем не раз жалел, что не настоял на своём. Полагаю, собьюсь со счёта, попытался вспомнить все проблемы, которые он доставлял в первые недели пути: простужался после ночёвки под открытым небом, дрожал у костра, не в силах согреться; однажды потерял сознание прямо на тропе; спотыкался о корни и камни, сбивая темп всему отряду. Каждый день подтверждал, что взять его с собой было худшей идеей, на которую я соглашался. Остальные относились к этому спокойнее. Кто-то смеялся, иные подбадривали, третьи принимали как неизбежность. Я же воспринимал каждую его слабость, каждую задержку, каждый лишний привал как личное поражение.       — Узнаю родного брата. Берёшь слишком много обязательств в своей излюбленной манере. Взвалил хоббита себе на плечи и понёс, будто он поклажа, а не отдельное существо со своей волей и решениями. Ты всегда так делаешь.       Торин вспыхнул, словно слова Дис задели оголённый нерв:       — Со своими решениями? О да, решения у него были. Такие, из-за которых нас едва не съели горные тролли.       Память услужливо воскресила воспоминание, от которого пальцы сжались в кулаки: растерянный, беспомощный, бледный до синевы Бильбо, зажатый в могучем кулаке каменного гиганта. Он в мучительном ожидании смотрел на Торина, не зная, пожертвует ли тот им или сдастся в плен, имея выгодную позицию. В испуганных глазах хоббита не было веры, очевидно, он был не лучшего мнения о моральных качествах гнома. И именно это злило сильнее всего, ведь даже при всём своём тогдашнем раздражении, недоверии и холодной отстранённости Торин не был расчётливым негодяем. Ярость, вспыхнувшая в тот миг, была обращена не на хоббита и не на троллей, а на него самого, ведь именно он позволил Бильбо идти с ними, зная с самого начала, что тот станет слабым звеном.       И пусть Бильбо помог, отвлекая троллей, тем самым выиграв спасительное время, это не примирило Торина с произошедшим. Да, хоббит оказался сообразительным, красноречивым, способным выкрутиться словом. Но эти качества не помогли бы ему в бою, где опыт и владение оружием решают исход поединка.       — Я видел в нём тогда риск, Дис. И каждый раз, когда он принимал очередное «решение», этот риск становился моей ответственностью.       — Весь ваш поход – один сплошной риск. Он закончился возвращением Одинокой Горы скорее чудом, чем расчётом. Всё могло обернуться иначе. Для всех. — Дис помолчала, прежде чем добавить с заметным усилием: — Мои сыновья были не меньшим риском.       Торин отвёл взгляд, пальцы его сжались, а голос стал глуше:       — Я не хотел брать их в отряд. Спорил, объяснял, приказывал, запрещал, взывал к долгу, но…       Дис устало улыбнулась, как улыбаются не от веселья, а от неизбежности:       — … но если Фили и Кили что-то решили, то сам Махал их не отговорит. Это не твоя вина, Торин. Мои мальчики выросли и сделали свой выбор. — Её ладонь легла брату на плечо тёплым, поддерживающим жестом, а он не отвёл руку, но и не принял слова.       Они замолчали, тишина эта была наполнена воспоминаниями, которые не требовали слов. Перед глазами вставали двое: смеющиеся, дерзкие, вечно что-то затевающие, слишком светлые для той тьмы, в которую так опрометчиво пошли. Они были такими беззаботными до того, как один остался навечно молодым, а второй состарился душой.       Торин часто думал о Кили, но не так, как вспоминают мёртвых. Нет, он воображал, будто тот просто вышел за дверь и вот-вот вернётся, ввалится, как всегда, без стука, скажет что-нибудь, от чего захочется одновременно смеяться и велеть ему замолчать.       Кили был невыносим, и Торин никогда не заблуждался на его счёт. Он опаздывал; терял стрелы дюжинами, и всякий раз смотрел с таким искренним изумлением, точно это случилось без его участия; болтал во время переходов, в карауле, на привале и в таких местах, где любой разумный гном промолчал бы из одного лишь инстинкта самосохранения. Он восхищался рассветом над рекой, первым снегом, старой легендой. Сердце у него было слишком большое для одного существа, и слишком открытое для этого мира.       Торин видел в нем Фрерина. Золотоволосый брат, умевший заражать смехом и весельем, вызывающий приязнь у каждого, кому довелось встретить его на жизненном пути, словно тот вернулся, переродившись в этом черноволосом мальчишке. Та же слепая, упрямая вера в добро и умение оставаться собой, непосредственным и непритворным.       Смерть Кили была похожа на рану, которая каждый раз открывалась заново, стоило вспомнить его смех, прищур, когда он прицеливался, или как хитро улыбался, что всегда предвещало неприятности. Если бы он был жив сейчас, то сидел бы рядом с Дис, говорил бы что-нибудь совершенно невыносимое и абсолютно точное.       Торин не позволял себе думать об этом долго, но иногда не успевал остановиться, и заходил слишком далеко.       Гном первым нарушил тишину:       — Дальше был Ривенделл.       Дис приподняла брови, ухватившись за возможность разрядить тяжесть разговора:       — Тебя туда занесли спящим? Не поверю, что мой брат добровольно переступил порог обители эльфов.       — У меня не было выбора. Нас преследовали орки, и Гэндальф настоял, а спорить с ним в тот момент означало потерять время и силы. К тому же эльфийский владыка согласился помочь прочитать карту Трора, тайный проход в Гору был слишком важен.       — Признайся, — усмехнулась Дис, — это было самое тяжкое испытание за весь поход? Махал решил проверить твою выдержку. С любым орком или гоблином разговор короткий — звон стали и предсмертные хрипы, но эльфы… Их бесконечно тоскливые песни, под которые впору кого-нибудь торжественно хоронить. Еда, после которой хочется проверить, ел ли вообще. Листья, капля росы и пара глотков чистого воздуха, чтобы не утяжелять тонкокостных созданий. Что ни день — торжество: то солнца, то луны, то ветра, то особенно удачно распустившегося цветка. И все вокруг с одинаково одухотворёнными лицами, по которым не понятно эльф перед тобой или эльфийка. Хотя постой… я ведь вижу тебя там. С эльфийским венком на голове, под заунывные песнопения во славу пробудившегося древесного клопа. Стоишь угрюмый и величественный, будто тебя приговорили к пожизненному созерцанию прекрасного. Да, это место создано для тебя.       Торин собирался ответить Дис чем-нибудь не менее колким, но слова о венке неожиданно ударили точнее, чем все остальные насмешки вместе взятые. Венок был. Простые полевые цветы, васильки, кажется, опоясывающие обруч, начавшие подсыхать по краям. Не эльфийская работа, он точно знал, техника плетения уж слишком знакома, ведь он сам научил племянников создавать подобные безделушки.       В памяти ожило воспоминание как охмелевший от вина и смелости хоббит надел ему на голову это самый венок. Очевидно, Бильбо не решился бы на это трезвым, но Торина всё же удивило, как легко тот нарушал границу, которая выстраивалась годами и всегда действовала безотказно. Будто не видел её вовсе.       В тот момент он сорвал венок резче, чем требовалось с намерением выбросить, чтобы восстановить пошатнувшуюся черту, не позволить принять это… тепло. Но рука в последний момент остановилась, и в этом брала начало трещина, с которой всё началось. Или всё началось с внимательного и понимающего взгляда, которым Бильбо одарил его за игру на арфе во время очередного эльфийского праздника. Или отсчёт стоит вести с песни самого Бильбо, из которой гном понял, что тот шёл с ними не из любопытства, а потому что чувствовал, что это правильно, осознанно выбрал этот путь. Впрочем, не имело значения, с чего именно это взяло начало.       Венок был нелеп, почти оскорбителен для гордости прямого потомка Дурина. Но именно в тот вечер хоббит впервые прикоснулся к нему душой, и Торин, сам того не желая, позволил этому случиться. Бильбо полагал, что гном его ненавидит, и это злило сильнее, чем венок. Это обнажило проблему, которую стоило разрешить.       Прокручивая перед сном разговор на мосту, он ясно увидел, что каждым колким словом отталкивал и унижал Взломщика. И если в начале их совместного пути такой подход казался оправданным, то позже начал работать против него самого. Бильбо стал частью отряда по праву выбора. Он остался, когда предложили уйти, значит, принял судьбу. Торин же продолжал держать его на расстоянии, будто тот временный попутчик. Это было недальновидно, он как предводитель не имел права сеять разлад внутри отряда.       На следующий вечер, решив сделать шаг к примирению, он пошёл к беседке, где мистер Бэггинс заимел привычку коротать вечера. Венок для Бильбо сплёл сам, как его в юности научил Фрерин — кладезь совершенно не свойственных для гномов знаний и умений. Брат знал названия полевых трав, различал их по запаху и вкусу; умел плести не только венки, но и тонкие, однако прочные верёвки, которые не рвались в пути; показывал, как чинить ткань так, чтобы шов был незаметен; мог определить погоду по направлению ветра и форме облаков; знал несколько простых песен на наречии людей Дейла; научил вырезать из дерева свисток, что звучал чище охотничьего рожка. Торин ворчал, что всё это бесполезно, особенно для него как наследника. И всё же именно эти умения почему-то усваивались лучше всего.       Он сплёл венок быстро и привычно, пальцы помнили движение. И, главное, об этом не нужно было никому знать. Гномы по части сплетен не уступали рыночным торговкам, а давать повод для пересудов он не собирался. Когда Бильбо сказал с обидчивой иронией: «Не верю своим глазам, Король-под-Горой сплёл мне венок», что-то внутри неприятно и неожиданно дрогнуло. Взломщик увидит в этом жесте именно то, чем он был — попытку. И потому Торин буркнул первое, что пришло в голову: «Это Ори». Ведь если плёл Ори — это ничего не значит. Если же он сам, то следовало признать, что ему небезразлично мнение хоббита о себе. Но не умеющему подолгу держать обиды мистеру Бэггинсу хватило и этого.       На этом можно было закончить, и следовало бы, но Торин начал приходить к беседке каждый вечер и садился рядом. Иногда по делу, но чаще просто так. По большей части молчал, позволяя Бильбо говорить обо всём, чем тот по простоте душевной хотел поделиться.       — Бра-а-атец, — протянула Дис насмешливо, пощёлкав пальцами перед лицом, — судя по задумчивому выражению, образ величественного Торина с венком на голове пришёлся тебе по душе. Мысленно примерял, какие цветы выгоднее оттенят мрачную королевскую красоту?       — Дис.       — Хорошо-хорошо, — примирительно подняла ладони. — Так что же Ривенделл?       — Там я окончательно смирился, что Бильбо стал неотъемлемой частью отряда. Не временная обуза или ошибка Гэндальфа, а Взломщик. И даже пошёл на примирение, стал проводить с ним вечера за беседой. С ним было… спокойно, я мог на время забыть про поход, дракона, утраченное королевство. Их заменяли обстоятельные рассказы о Шире, зелёных холмах, праздниках урожая, соседях, которые годами спорят из-за изгороди, но всё равно приносят друг другу поздравительные пироги. Это звучало нелепо, но потому особенно уютно. Тогда же я понял, что он сделал свой окончательный выбор. И когда эльфы предложили остаться — он отказался.       В последний вечер в Ривенделле он по привычке направился к беседке, но Бильбо был там не один, а с дочерью Элронда. Торин не собирался вмешиваться, и уже почти ушёл, когда услышал предложение для Бильбо остаться. Возникла холодная, ясная мысль: так будет правильно, это разумно. Он ожидал, что хоббит согласится, и уже выстраивал в голове сдержанные слова про «благоразумное решение» и «благодарность за проделанный путь». Но мистер Бэггинс отклонил такую возможность, сказал, что не может оставить друзей. И в тот миг Торин ощутил недовольство, ведь это глупость, лишний риск, но в тоже время и облегчение. Он не хотел, чтобы Бильбо уходил, но не потому, что тот стал необходим как Взломщик, а потому что за эти тихие вечера тот незаметно занял место рядом, которое без него было бы пустым и неприятно холодным.       — Этот Бэггинс начинает мне нравится. Упрямый, но верный. — Она склонила голову набок, прищурившись: — И всё же, чем он так сильно тебя оскорбил?       Что-то в формулировке сестры ударило не туда, куда она целилась. Торин на мгновение замер, не сразу понял, о чём именно речь. Всё было вывернуто наизнанку, будто Бильбо был тем, кто причинил вред, а не понёс его.       — Чем он меня оскорбил? — в голосе звякнул металл. — Это я! Я его… оскорбил!       Торин поднялся порывисто, и в несколько шагов преодолел расстояние до окна. Он раздражённо сжал подоконник, всматриваясь в ясный небосвод в надежде увидеть чёрный силуэт ворона. Вестника не было.       — Плохая была идея всё это рассказывать. Когда я закончу, ты возненавидишь меня. И будешь права.       Дис коротко выдохнула, будто отсекая его слова. Спокойно, но уверенно она прошла к стене за рабочим столом и привычно нажала на скрытую защёлку в резном панно. Раздался тихий щелчок и потайной шкаф открылся. Достала бутылку крепкого гномьего эля — густого, тёмного, выдержанного в каменных погребах, с терпким ароматом хмеля и мёда.       — Выпей. И прекрати хоронить себя раньше времени. Я сама решу, кого мне ненавидеть, поверь, ты сейчас не в этом списке.       Торин не сразу взял протянутый кубок, но гномка буквально вложила сосуд ему в руки. Он смотрел на эль дольше, чем требовалось, но осушил одним махом. Горечь обожгла горло, но прояснила мысли.       Дис коротко хмыкнула и вернулась в кресло, а Торин остался у окна. Несколько мгновений он молчал, затем медленно облизнул горькие губы и криво усмехнулся.       — Дальше на нашем пути были Туманные Горы. И Бильбо… вновь отличился. — Покосился на сестру через плечо: — Ты знаешь, что хоббиты не носят обувь? Можешь представить, во что превратились его ступни всего через несколько дней пути по острым камням. Содранная до крови кожа, исполосованные пятки и распухшие пальцы.       Он помнил тот момент ясно, будто холодный ветер Дикого Края всё ещё резал лицо, а под ногами скрипела осыпающаяся порода. Бильбо как обычно держался в хвосте отряда, и Торин поначалу не придавал этому значения, хоббит отставал и раньше. Он заметил неладное не когда Бильбо обессиленно повалился в жухлую траву, а когда кто-то, перекрикивая порывы ветра, окликнул Оина. Лишь тогда Торин обернулся.       Бледный до прозрачности Бильбо сидел с тем упрямым выражением, с которым всегда отрицал очевидное. Хоббит дрожал, а под пальцами целителя, что осматривал его ноги, проступала кровь.       Досада накатила привычной волной как очередное подтверждение собственной правоты, от которого, впрочем, не было никакого удовлетворения. Внутри него густыми волнами перекатывалось раздражение, но не на Бильбо, а на себя, правота не приносила удовлетворения. Прежде он бы сделал колкое замечание, укорил Гэндальфа, подчеркнул неподготовленность и негодность навязанного Взломщика. Но в тот раз промолчал, не ставя под сомнение место Бильбо в отряде.       Он слушал вполуха. «Кровь привлечёт хищников… раны глубоки…» — ветер уносил половину слов, но смысл был ясен и без них. Бильбо не сможет идти сам.       — И тогда приказал нести его, ведь выбора не было. Все участвовали в этом по очереди, и я не стал ставить себя выше других.       Хоббит оказался легче, чем казался, что не удивительно, ведь он порядком отощал, отлучённый от прежней сытой жизни в Шире. Они не говорили, Бильбо, казалось, испытывал неловкость и стыд, а Торин не отличался говорливостью. Он просто шёл, но шаг его стал иным: осторожнее, мягче, вывереннее. Гном сглаживал спуски, смягчал неровности, заранее замечал неприметные камни.       Через время напряжённые пальцы на его плечах ослабли. Сначала немного, ведь Бильбо, должно быть, боролся со сном. Потом хватка стала невесомой, а тёплое дыхание коснулось шеи сквозь ткань плаща. Торин крепче перехватил свою ношу под коленями, испытывая смешанные чувства. Он не знал, как назвать то, что почувствовал, и решил не называть. Мысль о том, что Взломщик доверился ему настолько, что смог заснуть, оказалась неожиданно приятной. И потому особенно неуместной в тех местах, где любая слабость могла стоить жизни.       — Так мы и шли, пока в один из вечеров едва не погибли из-за каменных великанов, что забавлялись мордобоем и перебрасыванием громадных валунов. Оказалось, что они не выдумка из старых баек, а вполне реальны, и почти погубили весь отряд, но больше всех досталось Бильбо. В один момент он стоял рядом, а в другой — повис над пропастью, и смотрел вверх так, будто знал, что не удержится.       Тот вечер стал настоящим испытанием для Торина. Сперва его сковал страх за Кили и других гномов, которые оказались по иную сторону каменного хаоса. Увидев их живыми, он выдохнул, но ненадолго, ведь вскоре увидел маленькую на фоне гнетущего мрака фигуру Взломщика, из последних сил держащегося за жизнь. Опасение за него стало не менее сильным, чем за племянника. Торин отметил это мельком, но где-то на краю сознания осталось послевкусие: он испугался за хоббита так, как пугаются за близких. Кили — племянник, плоть и кровь, он рос на его глазах, а Бильбо был нанятым Взломщиком, которого он считал обузой лишь пару недель назад.       Внутри всё сжалось в одну ясную мысль — если Бильбо упадёт, это будет на его, Торина, совести. Это он привёл его сюда, позволив идти дальше, когда мог настоять на возвращении. Не раздумывая, гном рванулся к краю, рискуя собой. Он тащил хоббита вверх, чувствуя, как соскальзывают пальцы, как крошится горная порода под сапогами, не думая при этом, выдержит ли уступ, сорвётся ли сам.       Когда их вытащили, облегчения не было, а лишь слепая и жгучая ярость. Конечно, такое могло случится с каждым, а не только с хоббитом. Но в тот момент разум туманил страх от осознания того, насколько близко они подошли к смерти, и злость, ведь его силы влиять на многочисленные опасности оказались ничтожны. И он несдержанно обратил свои переживания на Бильбо.       — Я спас его тогда, но затем наговорил много лишнего, жестокого и несправедливого. Обвинил, будто он нарочно искал смерти.       Торин сказал тогда, что хоббиту не место среди них. И в этом была правда, но не та, что услышали остальные. Он не имел в виду, что Взломщик плох или слаб, а скорее, что поход слишком жесток для него. Что однажды он сам, или кто-то другой из отряда может не успеть.       — Он промолчал, опустив взгляд. В этом молчании не было привычного ему упрямства или обиды. Нет, в тот раз Бильбо принял безжалостные слова как справедливые. Будто увидел себя теми глазами, какими на него раньше смотрел я.       Это было хуже любого возражения. Словно от хоббита, каким Торин встретил его в Бэг-Энде — уверенного, упорного, жизнерадостного, — ничего не осталось. Казалось, он надломился, но не от бури, великанов или близкой смерти, а от несправедливости, что исходила от предводителя гномов.       В пещере Бильбо сидел тихо, почти незаметно, замкнувшись в себе, а Торин жалел о резких словах, внутри всё гудело от усталости, тревоги и злости на собственную беспомощность. Эта гремучая смесь не давала спать, потому он курил, чтобы унять мысли.       — Позже Бильбо поблагодарил за спасение, но я лишь огрызнулся. Был слишком вымотан для признания, что испугался за него, слишком горд, чтобы позволить тому увидеть это, и слишком упрям, чтобы взять слова обратно. Мне следовало остановиться, но эта разумная мысль в тот момент не посетила голову. Почему я был так жесток к нему? — Он не смотрел на сестру, и ответа не ждал.       Внутри поднималось горькое понимание: на месте Бильбо он бы не выдержал и половины сказанного. После первых колкостей — развернулся бы, после «разжалования» — тем более, а после той ночи в пещере — ушёл бы, не оглядываясь. Он не потерпел бы такого отношения к себе, тем более — он знал это — незаслуженного.       Бильбо же оставался. И дело было не в покорности, хоббит не был бесхребетным и не склонял голову перед резким словом. В нём не было гномьей колючей гордости, но и смирением он не отличался. Он умел спорить, упрямиться, настаивать на своём тихо, но твёрдо. Смотреть прямо в глаза и говорить неприятное, если считал это правильным.       И всё же он оставался, и делал это по собственному выбору. Не из жажды сокровищ, показного вызова или желания что-то доказать, а просто потому, что решил идти дальше. И шёл, даже когда слова Торина больно били по самолюбию и легче было бы повернуть назад, вернув прежнюю спокойную жизнь.       Эта тихая стойкость заслуживала уважения. И Бильбо его получил, пусть не сразу, но неоспоримо. Он буквально выгрыз место в отряде верностью и готовностью вставать после каждого падения. Его перестали воспринимать как нелепую прихоть волшебника, за него переживали, его ждали у костра. Даже Двалин — суровый, недоверчивый, привыкший судить по делу, а не по словам — перестал смотреть на хоббита как на случайного попутчика. И только Торин…       Нет, он видел. Замечал, как меняется отношение к Бильбо, как гномы замедляют шаг, если тот отстаёт, как Фили и Кили ищут его взглядом, как Оин ворчит, но проверяет его раны внимательнее, чем полагается простому наёмнику, тем более не-гному. Он видел, но не мог признать это, ведь тогда следовало принять и другое: что Бильбо стал частью отряда не вопреки, а по праву; что его присутствие больше не случайность; что его потеря стала бы не просто утратой бойца. Признать значимость Бильбо означало впустить его ближе, чем Торин мог себе позволить.       — Я не удивлена, — сказала Дис, отвечая на ранее поставленный риторический вопрос, — у тебя проблемы с доверием, брат. Ты живёшь как клинок, который никогда не убирают в ножны. Такое оружие всегда готово к удару, но не различает, где враг, а где друг. И потому бьёт первым, ведь не верит, что к нему могут прикоснуться без злого умысла. — Гномка помолчала, позволив словам осесть, а затем уже мягче добавила:       — Это не упрёк. Ты стал таким не от жестокости, а как закономерный ответ на то, что тебе пришлось пережить. Был слишком юн, когда много взрослой ответственности взвалилось на твои плечи без права на слабость и страх. Когда наш мир рухнул, я была ребёнком, и ты стал для меня щитом. Я выросла, мои сыновья познали этот мир лишь потому, что ты не позволил себе сломаться. И я благодарна тебе, но сила, которая спасает в войне, не всегда помогает в мире. Иногда нужно не обнажать клинок, а убрать его в ножны.       Торин хрипло рассмеялся, коротко и безрадостно:       — Говоришь, убрать клинок в ножны… Я ведь убрал этот морготов клинок, и к чему это привело…       Смех оборвался так же резко, как начался. Рука потянулась к кувшину, эль плеснулся через край, проливаясь на стол и стекая по краю, но Торин не обратил внимания. Он осушил половину одним глотком и с глухим звоном впечатал серебряный кубок в деревянную поверхность стола.       — Этот клинок не только меня защищал, но и от меня. Пока я держал его обнажённым, то знал, где граница, и другие это знали. Когда же убрал, оказалось, что остерегаться нужно не стали, а руки, что её держит.       Он снова сел на прежнее место, но не спокойно, а тяжело рухнул, словно усталость догнала его разом. Локти упёрлись в колени, ладони сцепились в замок. Дис подалась вперёд, будто хотела что-то сказать, и осторожно протянула руку к его плечу, но Торин остановил её запястье прежде, чем пальцы коснулись ткани, и покачал головой.       — Довольно метафор, Дис. В ту ночь он принял мои слова, будто безоговорочную правду. Я видел, как он собирал вещи, стараясь делать так, чтобы никто не заметил. Он впервые за весь поход решил уйти. Решение было глупым, дорога назад стала опаснее, чем раньше, и всё же он был готов рискнуть. На его лице читалось не обида или злость, а сомнение в себе. И знаешь, что хуже всего? Я мог остановить его тогда одним словом, сказать, что погорячился, извинится. Но промолчал.       Бильбо двигался осторожно, почти бесшумно. Складывал вещи медленно, не суетился, в его жестах не было обиженной порывистости. Плащ аккуратно свёрнут, несколько кусков сушёного мяса отделены в сторону, трубка бережно упакована, сумка затянута шнурком. Торин видел, как дрогнули его пальцы, когда он затягивал ремень. Видел, как Бильбо замер на мгновение, оглядывая спящих гномов, прощаясь.       Он уже почти поднялся, собирался сказать всего пару слов: остановить, заметить, что идти одному безрассудно, съязвить, что приказа уходить не было. Но он медлил.       — Уйти ему так и не пришлось. На нас напали гоблины, связали и повели в их логово. Мы выбрались и унесли с собой множество никчёмных гоблинских жизней.       Дис склонила голову набок, прищурившись:       — Ты считал?       — Я давно вышел из того возраста, когда на подобные глупости обращаешь внимание. Но Фили и Кили, — добавил тише, — определённо считали.       Дис улыбнулась, поделив грусть пополам с гордостью:       — Они наверняка ещё спорили, кто больше.       Торин коротко кивнул, но улыбка на его губах не задержалась. Она мелькнула и исчезла, словно и не было. Взгляд потяжелел, и он вернулся к тому, о чём говорил прежде:       — В какой-то момент я упустил Бильбо из виду. И понял это слишком поздно. Не смог вспомнить, когда видел его в последний раз: в пещере-ловушке или в обители гоблинов. В подземелье не было времени озадачиться этим вопросом, но после, когда мы выбрались, то недосчитали Взломщика.       Торин не мог знать, ушёл ли Бильбо, заблудился или погиб. Мысль о том, что хоббит всё ещё там, один среди гоблинов была болезненна, но вполне правдоподобна. Хуже всего было то, что он не мог вернуться. Это означало разделиться, снова идти в узкие тоннели, где враг знает каждый поворот, поставить под удар всё — миссию, клятву, род.       Оставалась крошечная надежда, что Бильбо выжил, но разум упрямо твердил, что хоббит не пережил подземной бойни. Торину пришлось сделать выбор, и он во всеуслышание объявил, что их Взломщик решил вернуться домой и, вероятно, уже далеко ушёл. Слова прозвучали почти безразлично, он даже позволил себе едва заметную усмешку, будто речь шла о предсказуемой трусости, а не о возможной смерти. Сам же он не верил в сказанное и не знал, солгал ради их спокойствия или своего.       — Но он вернулся.       — Это какой по счёту раз?       — В очередной. Я тогда решил, что мы потеряли его, а он вышел, словно просто отстал по дороге. Ни слова не сказал о том, что я позволил всем думать, будто он сбежал. Именно это постоянство, упрямство и бесхитростное желание помочь нам вернуть дом что-то сдвинуло во мне в тот момент. Я всё ждал подвоха, искал слабость, повод не доверять, а он возвращался снова и снова. Или, говоря языком метафор, которые ты так любишь, я начал убирать, наконец, этот проклятый клинок в ножны, — с улыбкой добавил Торин, за что получил ощутимый толчок в плечо.       — Иди ты, братец, к Балрогу.       На мгновение между ними мелькнула тень прежней лёгкости, но она тут же рассеялась. Торин замолчал, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал ниже:       — Он вернулся. Я не успел даже удивиться, как на нас навалились орки. И Азог.       Торин бросил осторожный взгляд на сестру. Дис не сжала челюсть, не отвернулась, не поморщилась; только морщина между бровей прорезалась чуть глубже, и в глазах мелькнуло что-то тёмное и тяжёлое. Она знала, что Азог мёртв, но легче от этого не становилось. Мёртвый орк не возвращал того, кого забрал с собой.       — Увидев его, смотрящего на нас сверху вниз, как смотрят на добычу, которая уже никуда не денется, я потерял контроль и пошёл на него, не соображая ничего, кроме одного — убить. Слепая ярость едва не погубила меня, и я бы лишился жизни, если бы Бильбо не спас меня.       — Постой, Бильбо? Не Двалин, не Глоин, не Балин в конце концов, а хоббит без доспехов и щита? Тот самый, который разочаровал тебя полным отсутствием боевого опыта? Которого ты считал обузой и бременем? — насмешливая улыбка не сходила с чётко очерченных губ гномки.       — Да, признаю, что сильно в нём ошибался. Всем свойственно заблуждаться, я не исключение, — ответил резче, чем собирался Торин, ведь сестра всё время перебивала его.       — Ты, братец, не «не исключение», а ярчайший представитель заблуждений, — не удержалась Дис, за что была награждена недовольным взглядом. Она примирительно подняла ладони.       Она, к сожалению, была права. Он ошибался в Бильбо не однажды и не случайно, а методично, упрямо, с завидным постоянством и вопреки всёму.       — Подробностей я не видел, ведь сознание померкло от ран. Но мне рассказали, и не раз. Когда я уже не мог подняться, Бильбо встал между мной и орками. С коротким клинком против варгов и их наездников. У него не было шанса выстоять, если бы остальные не подоспели, но это его не остановило. Он закрыл меня собой и держался, не думая о цене.       Когда Торин очнулся, первое, что успел произнести прежде, чем пришёл в себя окончательно, было не «Где мы?», «Что с отрядом?» или «Жив ли Азог?», а «Как полурослик?». Это вырвалось само, раньше любого осознанного решения.       Бильбо оказался рядом, живой и целый. Торин смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, почти болезненно сдвигается с места. Хоббит с кинжалом, который оркам был что заноза, встал между ним и смертью не по долгу или контракту, а по велению сердца. Всё, что выстраивалось в голове про риск и чужеродный элемент в отряде, рассыпалось в прах.       «Куда ты полез?» — это был страх, озвученный единственным способом, которым Торин умел его выражать. «Я говорил, что ты будешь обузой? Что тебе не место среди нас?» — повторял слова прежнего себя не чтобы оправдаться, а чтобы опровергнуть и больше не считать это правдой. «Я никогда так не ошибался в своей жизни» — признание ошибки перед хоббитом, что смотрел на него широко распахнутыми глазами и, кажется, совершенно не знал, что с этим делать.       Просто слов оказалось недостаточно, и тело сделало то, что разум не успел запретить. Он сжал Бильбо в объятиях, почувствовав, как маленькие руки не сразу, но всё же ответили. «Прости, что сомневался в тебе» — это был конец сомнений. Именно в тот момент Торин признал Бильбо не наёмником, а своим.       — Тогда я впервые поблагодарил его по-настоящему. Не на скале, а позже, у Беорна, когда появилась возможность… я сделал это так, как считал нужным. Подарил камень Фрерина.       Брат нашёл мурин в штольне, куда им, ещё безусым юнцам, запретили соваться. Вытащил из расщелины породы, стряхнул с него пыль и показал с беспечной улыбкой: «Смотри какой. Тебе идёт, такой же угрюмый снаружи и переливается внутри. Дарю». Торин тогда велел ему заткнуться, но камень взял. Он пронёс его через бегство из Эребора, битву при Азанулбизаре и годы скитания. Камень пережил всё это в кармане, нагретый его теплом, привычный, как дыхание. Он напоминал о брате, о ранней юности, о той части себя, которая умела радоваться простым вещам, плести венки, смеяться над собственными промахами.       — Ты носил его почти два века, — тихо сказала Дис, внимательнее глядя на брата. — Пронёс через всё… и отдал хоббиту, которого знал без году неделя. — В словах не было упрёка, она лишь озвучила очевидное. — Значит, знал, что делаешь, отдавая то, что считал таким важным.       — Знал, иначе бы не отдал. Я признавал, что он свой.       Дис мягко кивнула, и в её взгляде на мгновение мелькнуло редкое и потому особенно ценное одобрение.       После слов признательности, озвученных в скалистых гнёздах орлов, Торин часто думал о Бильбо. Он знал многих храбрых гномов, которые признавали свой страх, но это их не останавливало, а делало более точными и осторожными, ведь цена ошибки порой слишком высока. И уважал такую храбрость с детства, его наставник часто повторял, что бесстрашных не существует; есть те, кто встречает страх как врага, и тогда он их губит, заползает под броню, путает мысли, сковывает руки в самый неподходящий миг; и есть те, кто умеет обратить его в союзника — слышать предупреждение и действовать не вслепую. Бильбо относился ко вторым и Торин это признал, устав от собственного упрямства.       Но было и другое, что не отпускало, — он стал должником. Бильбо спас того, кто с самого начала унижал, сомневался, вслух называл бременем. И хоббит всё равно встал между ним и смертью, рискуя собой. Это не укладывалось в привычную ему логику. Он понимал преданность из долга, ведь сам жил по этому принципу. Или преданность из расчёта, из страха, из любви, из дружбы. Но Бильбо не был ему обязан ничем, не имел причин, но сделал.       Торин не считал, что хоббит должен ему что-то за все те разы, когда вытаскивал его из передряг. Это было его ответственностью, он взял Бильбо в поход, значит, отвечал за него. Так работает долг предводителя. Но у Бильбо не было обязательств такого рода. И всё же он рискнул собой, самоотверженно бросаясь на защиту.       Как возвращают такой долг, Торин не знал. Он умел платить золотом, верностью, защитой, кровью в бою, но как отплатить то, что кто-то просто встал рядом, не имея на то никаких оснований, кроме собственного выбора, не знал. Мысль об этом возвращалась снова и снова, тихо и неотступно, как вода, что точит камень.       Поэтому, когда рука нашла в кармане мурин, а слова благодарности уже были сказаны — он отдал камень. Это был мальчишеский, совершенно не королевский порыв, но необходимый в тот момент как символ памяти и признания. Он не считал, что этим вернул долг. Камень, каким бы важным он не был, не мог перевесить жизнь.       — Фрерин бы одобрил. Он умел видеть истинную сущность всего, будь то камень, гном или хоббит. И увидел бы Бильбо сразу. Не как помеху, а как существо, пусть неприметное, но обладающее силой воли, преданностью, смелостью и честностью.       — Он во всём и всех видел только хорошее, — сказала Дис тихо, с той мягкостью, которую почти никогда не показывала. — Впрочем, даже если бы он сказал тебе это о хоббите в первый же день — ты бы не послушал. В этом вы всегда были противоположностями. Фрерин верил в других, пока те не давали повода усомниться. Ты же, брат, не веришь, пока другие не докажут, что заслуживают доверия. И Бильбо доказывал долго.       — А ты бы, конечно, сразу разглядела, да?       Дис усмехнулась коротко, но с удовольствием, будто вопрос был задан именно так, как она хотела:       — Я бы не вдавалась в крайности, и свои выводы сделала бы позже Фрерина, но раньше тебя. Самодурство в роду Дурина передаётся исключительно по мужской линии. Тем хуже, что я не родилась первой и не стала наследницей, я бы показала, что значит достойная правительница.       — Для этого тебе следовало родиться мальчиком. А самодурство, как ты сама сказала, по мужской линии передаётся.       Дис подняла брови с таким видом, будто услышала нечто одновременно глупое и оскорбительное:       — Неужели ты думаешь, что будь я первенцем и оставаясь собой, не утёрла бы нос вам обоим? Самодурство по мужской линии, но ум, хватка, холодный расчёт — нет.       — Ты неподражаема, — сказал Торин, и в голосе его смешались ирония и нежность.       Гномка чуть склонила голову, принимая это как должное, но в уголках губ мелькнула довольная тень улыбки. Она помолчала, будто давая разговору остыть, а затем добавила уже спокойнее:       — Так что же было дальше? После камня… и того, как ты признал его своим.       — Дальше были Кили и Фили. — Взгляд Торина скользнул к сестре, будто спрашивая, можно ли говорить о погибшем племяннике.       Она заметила этот немой вопрос, молча накрыла его руку своей и сказала ровно, без надрыва:       — Мне больно каждый раз, когда слышу его имя или вспоминаю. Но я хочу помнить, ведь это всё, что у меня осталось. Хочу помнить его таким, каким он был, а не скорбно молчать, будто он никогда не жил. — Пальцы её чуть сжались. — Говори.       — Кили решил тогда, что между мной и Бильбо происходило нечто большее, чем есть на самом деле. Он и Фили. Хотя Фили, по крайней мере, имел совесть держать это при себе.       — А Кили, разумеется, не имел.       — Разумеется. За те пять дней пути, что отделяли отряд от Лихолесья, Кили взял на себя роль свата. Помнишь кузину Хильду из Синих гор, что на каждом празднике пристраивала незамужних гномок к любому, кто имел неосторожность задержаться рядом дольше трёх минут?       — Как раз пыталась забыть, как она вознамерилась выдать меня замуж за старого Норбура с литейного двора, расписывая его «устойчивое положение» и «добротную бороду».       — Постой, разве не Норбуром зовут её нового, третьего по счёту мужа?       — Верно. Кузина Хильда настолько увлеклась сватовством, что решила попридержать такую завидную партию для себя. Так что Кили, говоришь, превзошёл её?       — До её мастерства он, конечно, не дорос, но унаследовал некоторые склонности. Кузина хотя бы делала вид, что действует тонко. Племянник же вёл себя как торгаш, сбывающий залежалый товар.       Кили подошёл к делу обстоятельно. Сперва он выспросил у Бильбо, нет ли у того возлюбленной или возлюбленного. Отрицательный ответ молодой гном воспринял как сигнал к атаке. Сначала они с Фили перешли на кхуздул, Бильбо не понимал ни слова, но настороженно озирался, чувствовал, что речь идёт о нём. И не ошибался. Кили ничего конкретного не говорил, просто рассуждал вслух с видом мудреца, обдумывающего важный вопрос. О том, что солидному хоббиту негоже ходить одинокому; что Бильбо хозяйственный, душевный, с добрым нравом, и это добро пропадает зря, что обидно; что когда они вернут Гору, дяде непременно стоит задуматься, кто будет стоять рядом с троном; что спутника жизни правильнее искать не на досуге, а в испытаниях, только тогда видно, кто чего стоит, и кто, например, готов броситься на орка с кинжалом ради гнома, которого едва знает; что всё удивительно совпало — оба не женаты, оба в одном отряде, оба явно неравнодушны к хорошей еде и уютному вечеру у костра, и что это, если подумать, очень прочная основа для долгих отношений. Гномы посмеивались, Бильбо озирался, Торин не обращал внимания. Когда же беспокойство хоббита достигло опасного уровня, предводитель гномов запретил племянникам обсуждать подобные глупости.       Ожидаемо, это не помогло, и Кили сменил тактику. Окружив Бильбо по обе стороны, принцы принялись вдохновенно перечислять достоинства Торина. Точнее, этим занялся Кили, а Фили едва сдерживал хохот от восторженных речей об осанке, силе, навыке верховой езды, щедрости, мудрости и красоте их дяди. Потом настал черёд хвалебных песен в адрес самого Бильбо, мол, хоббит хозяйственный, умеет готовить, в травах разбирается, собой не дурен. Весь отряд находил это весьма забавным, а Торин делал вид, что его это не касается.       — Я закрывал на это глаза, эти безвредные глупости стали для отряда возможностью отдохнуть, отвлечься от предстоящих опасностей. Но Бильбо считал иначе и попросил урезонить Фили и Кили, первый понял сразу, второму потребовалось чуть больше убеждения.       — Подзатыльник?       — Два. Один за дело, второй авансом. Но он всё равно не успокоился, просто стал тише.       — Кили никогда не делал что-то вполсилы. Если уж взялся, то до конца. Если решил, что дядя и хоббит хорошая пара…       — … то весь отряд должен об этом знать. Дальше было Лихолесье. Мерзкое место.       В Лихолесье тьма обступала со всех сторон, просачивалась между деревьями, стелилась по земле, забивалась под одежду, под кожу. Воздух был густым, затхлым, до духоты тёплым. Корни деревьев вспарывали землю, переплетались, образуя ловушки для ног, а ветви смыкались над головой, и дневной свет превращался в грязно-зелёный полумрак, к вечеру же пропадал и вовсе. Лес искажал звуки: птицы не пели, а кричали; ветра не было, но деревья со скрипом двигались; шорохи раздавались слишком близко и внезапно замолкали. Лес наблюдал, Торин это чувствовал кожей, как бывает перед засадой, когда враг рядом, но ещё не показался.       Когда-то лес был другим. Раньше гномы Эребора вели дела с эльфами Зеленолесья, и старая лесная дорога, широкая и ухоженная, была привычным торговым путём. Обозы шли по ней регулярно и без опаски. Но это было давно, тьма пришла во владения Трандуила ещё до того, как Смауг напал на Одинокую гору, и дорога давно перестала быть безопасной. Впрочем, даже если бы она оставалась таковой, отряд всё равно выбрал бы северную тропу. Главные пути хорошо просматривались, а Торин не хотел давать Трандуилу повод остановить их. Узкая тропа была крайне неудобной, постепенно она сузилась до едва различимой нитки, а лес вокруг стал плотнее и темнее.       — Я старался не давать лесу власти над собой, но он давил, и не только на меня. Двалин становился резче и злее, Бомбур — тише и медлительнее, Ори всё чаще оглядывался назад, а Кили примолк, позабыв шутки и песни. Бильбо же шёл молча, без жалоб, хотя было видно, что это даётся ему непросто.       Торин стал поглядывать на Взломщика чаще обычного, взгляд сам находил его среди тёмных силуэтов. Плечи хоббита были напряжены, шаг стал осторожнее, время от времени он замирал, уловив подозрительный звук. Он боялся, но шёл, и ни разу не попросил остановиться. Что-то в этом упрямом движении вперёд действовало ободряюще.       Когда дорога позволяла, Торин замедлял шаг, давая Бильбо идти рядом. Иногда забирал часть груза, не предлагал, а просто перехватывал лямку, и хоббит не спорил. Убирая ветки с пути для себя, каждый раз придерживал их дольше, чем требовалось, пока не пройдёт Бильбо. Решил считать это необходимостью, в конце концов, Взломщик им нужен был живым и без выбитого глаза. Когда хоббит оступился на вздыбленном корне, Торин поймал его за локоть и не отпустил сразу, даже когда стало ясно, что в этом больше нет необходимости.       Ночью отряд укладывался, где придётся. Места у их скудного костра на всех не хватало, и каждый раз выходило так, что свободным оставалось только одно место — рядом с Бильбо. Торин не мог бы объяснить, как именно это происходило, но ни разу не попытался это изменить. Он ложился, слышал рядом ровное дыхание, ощущал тепло, и привычное напряжение отпускало. Не до конца, но достаточно, чтобы заснуть. Просыпаясь, он нередко обнаруживал, что лежит ближе, чем засыпал.       Лес не кончался. Их запасы таяли, пополнить их было негде, и когда Торин и Кили подстрелили дюжину чёрных лихолесских белок, никто не стал спорить о качестве добычи. Бомбур приготовил их с угрюмой молчаливостью, понимая, что лучшего всё равно не будет.       — Нам в этом треклятом лесу пришлось нелегко. Еды почти не осталось, пришлось есть местную гадость. Совет: никогда не ешь лихолесских белок.       — Неужели они хуже, чем походная каша Двалина?       — По вкусу примерно одинаково, но после варева Двалина единственной проблемой было несварение. Эта же дрянь оказалась значительно хуже.       В видении, вызванном ядовитым беличьим мясом, Торин вновь проживал недавнее нападение орков под предводительством Азога. Враги налетели быстро, и воедино смешались крики, звон стали, рычание варгов. Торин рубил на право и на лево не думая, ведь тело само помнило движения, отточенные десятилетиями, и каждый удар находил цель раньше, чем разум успевал его осознать. Мимолётно отмечал, как держатся гномы: Глоин прикрывал левый фланг, Фили и Кили бились спина к спине, Дори отступал, но держался. Видел он и Азога, тот двигался сквозь бой с тем особым спокойствием, которое бывает у тех, кто уверен в благоприятном исходе. Их взгляды встретились. Торин шагнул навстречу, сжимая рукоять Оркриста, и в этот момент ярость застила рассудок, осторожность, выучку, всё.       Он не увидел, как Бильбо почти бесшумно зашёл сбоку. Как поднял свой эльфийский кинжал, ничтожный против этой горы мышц и ненависти. Как встал между Торином и клинком Азога и принял удар на себя.       И вдруг всё стихло, поле боя опустело. Остался лишь он и Бильбо, что лежал на камнях, сжимая в слабеющей с каждой минутой руке кинжал. Вокруг него растекалась тёмная, почти чёрная в сумерках кровь. Глаза медленно закрылись, а лицо стало чужим.       Торин рухнул на колени, ноги его не держали. «Я сомневался в тебе», — шептал покаянно. — «С первого дня. Считал помехой и говорил тебе это в лицо. Ты возвращался снова и снова, а я каждый раз ждал, когда ты наконец уйдёшь. Ты встал между мной и смертью, а я не успел».       Он осторожно поднял Бильбо, боясь сделать больнее, хотя боль уже не имела значения. «Я отнесу тебя домой. В твою норку, туда, где тебе было хорошо. Где не было ни орков, ни драконов, ни упрямых гномов, которые не умели ценить то, что имели». И он пошёл вперёд, потому что стоять было невыносимо. И повторял, снова и снова, одно и то же: «Прости. Прости, что не уберёг».       Потом что-то настойчиво ударило его в грудь. Затем ещё раз, и знакомый, отчаянный голос: «Торин, проснись! Ты мне нужен!». Он открыл глаза. Бильбо стоял перед ним взъерошенный, напуганный и живой. Облегчение, которое он почувствовал, было острым, почти болезненным. Он не позволил себе задержаться на нём.       Последующие дни в Лихолесье оказались не лучше. Движение мыслей замедлилось, они застывали где-то на полпути, а голова гудела как старая кузнечная печь, перегретая и пустая. Однажды вечером, когда отряд остановился на привал, он увидел деда. Трор стоял в нескольких шагах от тропы, между двух старых вязов, и смотрел тем тяжёлым, требовательным взглядом, означающим, что внук сделал что-то не так. На следующий день услышал голос Фрерина, зовущий из темноты; силуэт матери, мелькнувший между деревьями и растворившийся, стоило моргнуть; живой, полный шума Эребор, каким Торин помнил, на секунду проступил сквозь чёрный частокол стволов. Отделить явь от наваждения становилось всё труднее.       — Мы почти выбрались из этого проклятого леса… — Торин провёл ладонью по лицу, будто отгоняя остатки тех видений. — Я уже начал думать, что он нас отпустит, но явились пауки. Мы едва стояли на ногах, когда всё закончилось. И в тот же миг вышли эльфы. Они без боя взяли нас, выжатых досуха ядом, голодом и лесом. Отряд разоружили и повели, как преступников. И только когда нас уже вели, я понял, что Бильбо рядом нет. Сказал себе, что он отстал, спрятался, вновь выкрутится.       Торин не знал, что с ним случилось, и выбрал верить, что он жив. Затаился, ведь он умел быть незаметным лучше любого из отряда. Если кто и мог остаться в том хаосе незамеченным, то именно он. Об остальном старался не думать. Например, что пауков было много; что кинжал — смешное оружие против этих чудовищных порождений; что в последний раз видел Бильбо несколько часов назад и с тех пор не знал о нем ничего. Тревогу он убрал туда же, куда складывал всё, с чем нельзя было справиться сразу. Отряд был жив, и это требовало внимания.       — Эльфы сразу разлучили меня с отрядом, полагая, что разрозненные пленники куда сговорчивее тех, кто держится вместе.       — И ты, разумеется, показал, насколько они заблуждался, — без тени вопроса заметила Дис.       — Разумеется. Трандуил предложил сделку — свобода в обмен на камни Ласгалена. Не трудно догадаться, какой ответ он получил.       Торин не ненавидел эльфов с рождения, такое сильное чувство нужно заработать, и эльфы Лихолесья заработали его честно. В ранней юности он относился к ним с холодной вежливостью, не лишённой чувства превосходства. Гномы и эльфы торговали, изредка сотрудничали, но никогда не были близки — слишком разные природа и ценности, слишком длинная память у обоих народов, хранящая обиды, которым уже не упомнить начала. Это было привычно, так устроен мир. Но с приходом Смауга, привычный мир сгорел.       В один день гномы Эребора оказались в положении, когда их рассеяли, разорили, лишили оружия, припасов и крова. Им нужна была не милостыня, а помощь, которую они готовы были оплатить, когда поднимутся. Но их ближайший сосед Трандуил бросил в ответ лишь скупой отказ.       Юный гном смотрел тогда на застывшее холодной маской лица эльфов и думал, что они называют себя старшей, мудрой расой. Существа, которые помнят начало мира, видели больше, чем любой смертный, говорят о свете, красоте и гармонии, но при этом способны смотреть на бич целого народа с той же безмятежностью, с какой наблюдают смену времён года. Горе гномов для них чужое, их пиры продолжаются. Трандуил всё видел и понимал, но решил, что это не его дело. И за эту холодную бездушность Торин возненавидел его в одночасье.       Годы изгнания только укрепили это чувство. Торин видел, как живут его соотечественники: в чужих городах, в нищете, перебиваясь случайной работой, теряя достоинство. Видел стариков, которые помнили процветающий Эребор и уже не надеялись вернуться; видел детей, которые росли без родины, не зная, что значит иметь дом. И всё это время пиры в Лихолесье продолжались, а его владыка сидел на троне и ни о чем не жалел.       Когда эльфы Трандуила захватили отряд в плен, Торин не удивился. Это было в духе лесного короля: брать то, что плохо лежит, предлагать сделки с позиции силы. Но стоять перед ним в тронном зале, выслушивать его слова о камнях Ласгалена, о взаимной выгоде, о разумном решении, зная, что много лет назад он отказал в помощи беженцами с детьми на руках, было особым испытанием для каменной маски, которую Торин носил столько, что уже не помнил, когда надел. Он не сорвался, сказал, что думал ровно и без лишних слов. И когда его уводили обратно, не оглянулся.       В камере он много думал, ведь другого занятия не имел. Беспокоился об отряде, не зная, где гномы, как они держатся; Трандуил разлучил их намеренно, чтобы они не могли поддержать друг друга и строить планы. Волновался о Дне Дурина, его нельзя пропустить, ведь если они не выберутся вовремя — год потерян; ещё один год ожидания, пока гномы живут в изгнании, а Эребор стоит покинутым, эта мысль возвращалась снова и снова, острая и бесполезная. Озадачивался побегом: перебирал варианты, выстраивал схемы, отметая одну за другой; камера была крепкой, стражи — внимательными, а дворец — лабиринтом коридоров, в котором он не знал ни одного поворота, без оружия, союзников и понимания расположения темниц остальных гномов шансов не было.       И переживал за Бильбо. Тот жив, он выбрал это как единственно возможную версию и держался её. Но ночами задвинуть навязчивое предположение о возможной смерти хоббита не получалось. Если пауки напали, пока Бильбо был на дереве, обозревая местность, у него не было ни шанса; кинжал против тех тварей почти бесполезен. Он отгонял эту мысль, возвращаясь к плану побега, подсчётам времени до Дня Дурина, к чему угодно другому. О том, что Бильбо мог их спасти, почти не думал, надежда на полурослика в чужом дворце была слишком хрупкой, чтобы на неё опираться.       — Мы бы сгнили в эльфийских темницах, если бы не Бильбо.       Однажды ночью он услышал шорох, а потом осторожный голос, совершенно невозможный в этом месте. Голос, который он узнал сразу. Надежда, которую он старался не трогать лишний раз, чтобы не сломать, оказалась правдой.       Той ночью он не спал. Слушал рассказ Бильбо, как всё это время тот жил во дворце, прятался от стражей, воровал еду, бродил по коридорам ночами, следил за эльфами, искал гномов. Торин слушал и думал, что предположить подобное было невозможно. Он верил, что хоббит жив, но даже в самых обнадёживающих расчётах не допускал, что Бильбо найдёт способ существовать в самом сердце дворца Трандуила незамеченным. Это было за пределами того, на что он полагался. Радость от встречи оказалась сильнее, чем он прежде посчитал бы уместным. Это удивило, но не неприятно.       С того раза Бильбо приходил каждую ночь, а Торин лежал не двигаясь, прислушиваясь к коридору, и ждал, когда в тишине коридора раздастся едва слышный шорох шагов. Через хоббита он узнавал, где держат гномов и как они; расспрашивал об устройстве дворца, о расписании стражей, о том, куда ведут те или иные коридоры. Думал вместе с Бильбо над планом побега, предлагал варианты, отметал негодные, искал слабые места в охране. Это давало ощущение, что он что-то делает, всё ещё ведёт отряд, пусть и через дверь темницы.       Рядом с Бильбо, который умудрился выжить и не сдаться в чужом враждебном дворце, который приходил каждую ночь и говорил спокойно и почти весело, Торин чувствовал то, что давно разучился — веру. Бильбо вселял веру, что они обязательно выберутся, что всё получится и они вернут родину гномов. Не потому, что план был хорош, ведь его не было и вовсе, и не потому, что шансы были высоки, они были ничтожными, а потому что Бильбо был рядом, и раз он здесь — всё ещё не кончено.       — У тебя сейчас такое странное выражение лица. Мечтательное. Весьма неожиданно для гнома, вспоминающего тюремную камеру. — Дис помолчала ровно столько, сколько нужно, но Торин не ответил. — Ваш побег в бочках уже стал легендой, братец, которую пересказывают у каждого очага. Но ты сообщаешь лишь факты: что было, куда шли, кто кого спас. Всё правильно, но всё не то.       — Рассказываю, как могу, — резко ответил Торин, скрещивая руки на груди. — И не я…       — Да-да, — перебила его Дис, отмахнувшись. — Всё время забываю, что как из камня не выбьешь тепло голыми руками, так и из тебя — лишнего слова. Впрочем, то, как ты молчишь, говорит куда больше.       — Очередная удивительная способность. Тогда я, пожалуй, помолчу, а ты всё поймёшь сама.       — Это сработает, если ты всё время будешь думать о Бильбо. Но судя по твоему выражению лица, ты теряешься в догадках, за что Махал наградил тебя таким сокровищем, как я.       — Махал, видимо, решил, что на моем веку одного дракона недостаточно. И добавил тебя.       — Разнообразие полезно. Кстати, о драконах. Твой рассказ про заточение и спасение напомнил мне одну историю. Про принцессу Руду из рода Огнебородов, которую злой дракон заточил в башне. Бедняжка томилась там, пока не явился принц, к которому она немедленно воспылала всем, чем положено в таких ситуациях. Скинула ему огненно-рыжие косы из окна, он забрался наверх, освободил принцессу, и они вместе отправились убивать дракона. Я всегда думала, что это выдуманная история, но теперь вижу, что в ней что-то есть. Только косы, пожалуй, не рыжие, а черные.       Торин посмотрел на сестру как на величайшее испытание:       — Бильбо не карабкался по моим волосам.       — Как скажешь. Итак, другие детали ты решил не отрицать. Интересно.       Торин оставил без внимания расползающуюся по её губам улыбку, и добавил ровно:       — Вряд ли ты знаешь истории, где из плена освобождались, сплавляясь по реке в бочках.       — Дай-ка подумать, — Дис прижала палец к губам. — Пожалуй, это было с другой принцессой.       Когда Торин смог наконец выбраться из бочки, в которой сбежал из плена, единственное, чего хотел — лежать на ровной поверхности, где ничего не сковывало и не давило несколько дней кряду. Но нашёл силы преодолеть это до безумия сильное желание, поддавшись голосу разума в лице Бильбо. Тот возвышался над ним промокший насквозь, мелко дрожащий, с упрямым выражением на лице хоббита, которому плохо, но он не намерен этого признавать. Торин не имел права отказать в помощи их Взломщику, который так много для них сделал, стольким рисковал, и стал таким значимым и близким.       Когда последний гном оказался на берегу, Торин поблагодарил Бильбо, вновь признав свои прежние ошибки. Потом притянул его к себе, обнимая. Это было правильно и нужно, в первую очередь самому гному. И когда маленькие руки ответили, Торина затопила тёплая волна покоя. Они стояли так дольше, чем следовало, и, пожалуй, стояли бы ещё какое-то время, если бы не вездесущие племянники.       — Оказавшись на свободе на берегу Долгого Озера, мы почти сразу отправились в Эсгарот. Нужна была помощь, а у города были ресурсы.       На площади он говорил для толпы, он умел это делать, его учили этому. Знал, какие слова нужны, какой темп, какая пауза перед обещанием, чтобы оно прозвучало весомо, а не пусто. Правитель был пьян и самодоволен, но народ его слушал и услышал.       Когда Правитель усадил предводителя гномов на своё место — жест показной щедрости, рассчитанный на восторженную толпу, — и велел разместить остальных гномов, Бильбо оказался по правую руку. Торин не распоряжался об этом, просто так вышло или племянники постарались, с них бы сталось. В любом случае, он не возражал.       Вокруг гремела музыка, люди пели, еда появлялась с поразительной стремительностью. Торин ел, отвечал на вопросы и размышлял, какой помощи можно ожидать, что нужно выторговать, о чём договориться. И не забывал приглядывать за Бильбо.       Хоббит сидел тише обычного, не вмешивался в разговоры, лишь кивал в ответ на обращённые к нему слова, и в его рассеянности было что-то настораживающее. Слишком прямая спина, редкая и запоздалая улыбка, сжатые на краю стола пальцы. С каждым мгновением становилось всё очевиднее, что это невозможно списать на простую усталость. Его лицо побледнело, под глазами залегли тени, дыхание стало неровным, время от времени он едва заметно проводил языком по пересохшим губам.       Когда хоббита захлестнул приступ сухого кашля, Торин уже тянулся, чтобы помочь, но не успел и Бильбо обмяк, заваливаясь вбок. Гном поймал его прежде, чем тот успел упасть, и потребовал лекаря.       Бильбо был горячим. Торин намочил столовую салфетку водой, приложив к его лбу. Тот не пришёл в себя, только слегка повернул голову навстречу прохладе. Подрагивающие пальцы сами нашли путь к его волосам, ещё слегка влажным. Провёл по ним раз, другой, почти невесомо, боясь причинить вред. Пальцы скользили по прядям медленно и размеренно, словно этот ритм мог удержать Бильбо, не дать окончательно уйти в беспамятство.       Торин думал о том, что Бильбо провёл в холодной реке слишком долго. Что он знал это, видел, как тот дрожит на берегу, и всё равно позволил ему тащиться в город пешком, потому что нужно было думать об отряде, о переговорах, о Горе. Всегда находилось что-то важнее. Бильбо же не жаловался. И не только тем вечером, а весь поход, все эти месяцы. Мёрз, голодал, сидел в темноте чужого дворца, и всё равно сохранял ту тихую силу, которая озаряла его изнутри. И вот лежал без сознания, а Торин не знал, что делать. Ему оставалось только держать прохладную салфетку, водить пальцами по волосам, и надеяться, что этого достаточно.       Он не мог потерять Бильбо. Не потому, что у них не было запасного Взломщика, а по другой причине, у которой пока не было названия, но которая сжимала что-то внутри с такой силой, что становилось трудно дышать.       — В Эсгароте Бильбо заболел, горячка. Побег из Лихолесья даром не прошёл. К счастью, Оин…       — Сколько ночей ты не спал?       Пауза была достаточно длинной, чтобы стать ответом, но Торин всё же сказал:       — Не считал.       В те дни Торин выполнял привычную для себя роль предводителя: принимал решения, производил расчёты, вёл переговоры с Правителем Эсгарота, которого успел за пару дней возненавидеть. Днём наведывался к Оину с короткими визитами: как больной, есть ли улучшения, чего не хватает. Получал ответ и уходил. Это было разумно, на большее у него не было ни времени, ни объяснения, зачем.       Но ночью, когда в коридорах стихали шаги, Торин возвращался. Ему никто не мешал и не задавал лишних вопросов. Садился в большое кресло у постели — сделанное по человеческим меркам, неудобное, слишком широкое — и оставался. И чувствовал то, что ненавидел сильнее всего — бессилие. Его враг был неуязвим для меча, неподкупен для золота, безразличен к власти, неустрашим перед приказом, с ним невозможно было бороться привычными способами. Когда враг — болезнь, в противодействии ему помогает только ожидание, чему наследного принца Эребора никогда не учили.       Бильбо горел, метался, говорил что-то несвязное. Оин сделал всё, что мог: компрессы сменены, отвары приготовлены, мази втёрты. Торину в этом не было места, он ничем не мог помочь, ни советом, ни делом. Для его деятельной натуры непривычно было просто сидеть, не имея возможности хоть что-то изменить. Зачастую его слова или действия меняли ход вещей, но в сложившейся ситуации он был простым гномом, который сидел и смотрел, как кто-то важный борется с горячкой. Он не мог ни ускорить этого, ни остановить.       Под утро он забывался неглубоким, чутким сном, вздрагивая от каждого звука. Вскоре просыпался, раньше, чем все остальные, и начинал новый день.       — В один из дней, который я запомнил очень хорошо, Бильбо стало значительно хуже, чем накануне. Он метался по громадному для него ложу, что-то несвязно бормотал, пальцы его судорожно сжимали край одеяла, а лоб блестел от пота. Оин хлопотал рядом, и во всём, что он делал, читалась неуверенность. В тот момент я осознал, что Бильбо может умереть. Не от меча, не в бою, а вот так — от холодной реки, в которую он прыгнул ради нас.       — Ты понял тогда, — сказала Дис тихо.       — Да. И не знал, что с этим делать.       В тот день привычный порядок нарушился — он решил задержаться у Бильбо. Взял горячую руку — левую, ту, что лежала поверх одеяла — и сжал. Бильбо не пришёл в себя, но пальцы его чуть расслабились, отпустили ткань.       Торин смотрел на его бледное, заострившееся лицо, на тёмные круги под закрытыми глазами, на влажные пряди, прилипшие к вискам. Это был не его Бильбо — упрямый, живой, с вечным выражением того, кто готов к худшему, но не намерен сдаваться. Этот был беспомощным, и смотреть на это было труднее, чем Торин ожидал. Свободная рука потянулась к его волосам, этот жест уже стал привычным. Провела по влажным прядям раз, другой.       Когда Оин вышел за лекарством, Торин сделал то, что не планировал. Наклонился и коснулся губами лба там, где жар чувствовался сильнее всего, где влажные пряди прилипли к коже.       Это не принесло ни облегчения, ни покоя. Бильбо не пришёл в себя, дыхание не выровнялось, ничего не изменилось. И всё же что-то внутри сдвинулось, но не с грохотом, а почти незаметно, как сдвигается камень, который долго держался на краю. Торин выпрямился, не отпуская руки, и долго смотрел в одну точку, не видя ничего. Он знал, что чувствует. Слово существовало, он просто не произносил его даже про себя.       Когда вернулся Оин, он уже сидел на прежнем месте, только руку Бильбо так и не отпустил. Его позвали на совет Правителя, и он ушёл, но толку от него в тот день не было никакого. Балин вёл переговоры сам, как обычно умело и терпеливо, но вспомнить, о чем именно вёлся разговор, Торин не мог.       Едва совет закончился, он поспешил к Бильбо. Тот спал, его дыхание выровнялось, а лицо разгладилось. Оин дремал на лавке у камина. Торин постоял у порога, посмотрел на спокойное и живое лицо хоббита, и почувствовал острое, почти болезненное облегчение. Будить никого не стал. Не вошёл, не сел рядом, просто постоял у двери и ушёл.       Он шёл по коридору, не видя, куда идёт, пока не оказался на пустой в этот час кухне, пахнущей золой и речной рыбой. У стены стояла большая бочка с водой, припасённой для стирки. Торин остановился перед ней, посмотрел на своё смутное отражение и резко опустил голову в воду.       Холод ударил сразу, выбивая всё лишнее. Он держался, пока лёгкие не потребовали воздуха, потом выпрямился, стряхнул воду с волос и лица, и опёрся руками о край бочки. Мысли, которые весь день кружили и наталкивались друг на друга, осели. Осталась одна.       Отрицать бесполезно, хоть он и пробовал. Методично, упрямо, с завидным постоянством, как умел делать всё, за что брался. Говорил себе: беспокойство предводителя за члена отряда, долг, благодарность, уважение, дружба. Слова были лишь отчасти правильными, не могли объяснить всего. И следовало добавить другие.       Он, наследник Дурина, король в изгнании, гном, которому почти два века, убеждённый холостяк, чьё сердце всегда оставалось ровным там, где у других оно сбивалось с ритма, полюбил. Хоббита из Шира.