Улькиорре снится сон

      Улькиорре Шифферу снится сон… Странный и необъяснимый. Мятежный, путаный и навязчивый, точно бесконечно-лихорадочный бред. Улькиорра открывает глаза и окунается в не менее кошмарную темноту извечной ночи Уэко Мундо и чувствует, как его тело обволакивает мерзкий липкий пот, а по щекам стекает ручейками испарина. Он заворожено смотрит на взопревшие пальцы, утёршие лоб и глаза: «Сон?..» Поразительно явственный, но оттого лишь более желанный. До исступления нервной системы, до ломоты крепких костей, до жара в скованном хладом теле. В зацементированном рационализмом мозгу Куатро что-то крошится, и он сглатывает собравшуюся в горле слюну с привкусом погребального пепла. Улькиорре Шифферу снится сон. Вот только сон ли это?       Юная пленница наивна и трепетна. И это раздражает безмерно даже такого стража, как невозмутимый Улькиорра. Куатро Эспада видит в человеческой девчонке ягнёнка, добровольно пошедшего за ним на скорое жертвоприношение, и просто не может отделаться от мысли, насколько противна ему людская слабость и слепая покорность. Он подступается ближе к своей подопечной: даже не видя её лица, он знает, что не узрит в безжизненном примирившемся взгляде Иноуэ Орихиме ничего стоящего, а потому его рука неодолимо тянется к её горлу, чтобы сыграть до хруста реквием на хрупких шейных позвонках.       Однако Улькиорра враз замирает, как только Орихиме оборачивается на немилосердный шорох за своей спиной, и его взгляд сквозь растопыренные в роковой хватке пальцы хватается за обескураживающую знакомую картину, на которой в серебристо-серых глазах, что перед ним, с дрожью осыпается траурный пепел…       Каждую ночь ему снится похожий сон, подвергающий его плоть по утрам до сущего окаменения, а разум ― до полной прострации. Пробуждение всякий раз подобно муке многоразовой пустофикации, хоть Шиффер абсолютно не помнит тот невероятно далёкий день, когда его душа сбежала от него, оставляя взамен зияющую меж ключицами невосполнимую дыру. Шиффер чувствует призрак своей души за спиной, будто она покрыла собой чёрную кожу его крыльев. Шиффер знает, что всё это ― иллюзия, игра утраченных в веках воспоминаний, шутка выстроенного логическими кирпичиками мозга, в котором где-то образовалась брешь. Так он полагает. Такие он приводит сам себе доводы, пока в его подсознание однажды рыжим ветром не врываются странные сны, вернее ― один и тот же, до абсурда постоянно повторяющийся сон.       В том сне ― его рука, как и сейчас, так же тянется к человеческой девушке, глядящей на него прямо и без слов, вот только дрожащий пепел в глазах рыжеволосой пленницы не сотрясается страхом, а покрывается мерцающей слезливой влагой; вслед этому тонкая изящная девичья ладонь тянется к пальцам Улькиорре навстречу, будто пытается вытащить из невидимой скверны и увести за собой всего его, без остатка, в серебристо-серые дали непостижимой для Куатро души…       ― Улькиорра-сама? ― Орихиме делает рефлекторный шаг назад и упирается спиной в тупиковую стену, когда её страж в мгновения ока сокращает расстояние до неё и хватается в беспамятстве за её руку.       ― Боишься меня, женщина? ― сам не понимая зачем, спрашивает Улькиорра, ведь и он, и она чувствуют в его пальцах вовсе не смерть ныне.       Орихиме ничего не отвечает ― страх и так струится из-под её трепещущих ресниц, которые дёргаются в ритмичном токе синхронно заскользившему движению ледяных подушечек чужих пальцев по её телу, наглухо запечатанному в длинную униформу арранкаров. Пока ещё запечатанному. Ведь страж пленницы наделён невероятной силой ― силой абсолютной власти над безвольным человечишкой, ценность которого заключается всего лишь в сохранности его жизни, но вовсе не в целостности его тела, сознания или души.       Улькиорра слишком буквально воспринимает волю Айзена-сама, но его истинным пониманием своей роли для беззащитной женщины движут странные сны, проявившиеся в его подсознании с тех самых пор, как «богиня» переступила порог Лас Ночес. Он ― раб её… в тех снах, пленённый невиданной доселе красотой и непостижимой чистотою. Он ― раб и сейчас, который решает восстать против невыносимого и разрушающего его по крупицам пепельно-серого гнёта. Он ― раб отныне и навек, который поддаётся зову глубин из своей пустоты и рвётся сделаться господином, собственноручно подчинив того, кто выпил из него все здравые мысли…       Девушка округляет глаза в безмолвном протесте и вскидывает голову на своего мучителя в нескрываемой панике, когда до неё доходит истинность намерений её всегда тихого и нерушимого стража. Он смотрит вроде бы с привычной апатичной скукой, но она слышит скрежет звериных когтей за недвижимым взглядом Куатро и запинается от этого в тот же миг. Нет смысла кричать, звать на помощь, отбиваться или убегать ― его неумолимый взор вонзается в неё метательными клинками и пришивает к стене, лишая разом всяких движений, доступа кислорода и дара речи.       Шиффер слегка размыкает губы и чуть слышно выдыхает: покорность пленницы ныне не раздражает его, а вызывает незнакомое прежде чувство ликования и… странной признательности? Ведь где-то на задворках разума, затухающего под неведомыми ему новыми ощущениями, из последних сил бьётся замешательство, заинтригованное и одновременно отторгающее предвкушение того, что сейчас должно было случиться между пленницей и её стражем.       ― Улькиорра-сама… ― губы Орихиме искривляются, тянутся уголками вниз и шепчут беззвучно: опоясавшая эту комнату атмосфера, точно чёрная дыра, поглощает куда-то все звуки. Между существами, закованными в ней, ― лишь немигающие взгляды, натянутый струной нерв неизвестности и шорох её платья…       Ледяные, узловатые, безучастные пальцы Шиффера миллиметр за миллиметром, медленно, будто соревнуясь с вечностью, продолжают поднимать длинную верхнюю часть одежд Иноуэ. Невинные щёки старшеклассницы сгорают дотла быстрее, чем осознание происходящего вползает неторопливой похотливой змеёй ей в голову. Змеёй с режущими бездушно-вытянутыми зрачками. Змеёй с гипнотизирующим огнём ядовито-зелёных глаз. Змеёй со скользким, пугающе твёрдым языком. Змеёй с нависшим над жертвой и сковывающим её своей силою телом.       Улькиорра, не прерываясь, скользит рукой по напрягшемуся девичьему стану. Когда ткань юбки остаётся позади, на узких, пока не женских, бёдрах, в осиротелом одиночестве без второй части костюма, требовательная мужская ладонь наконец соприкасается с нежной кожей пленницы на её враз влипшем в позвоночник животе. Орихиме пробивает нервная дрожь безысходности, она захлёбывается спазмом волнения и с мольбой в глазах хватается переполошенным взглядом за длинные ресницы своего стража, но тот остаётся нем к проявлению её чувств. Как и всегда.       Свои же ощущения он с опаской пробует сейчас на ощупь. Они покалывают странным теплом в его бесчувственных пальцах от прикосновения его пустого естества к живой, бешено бьющейся и покрывающейся мурашками человеческой плоти. Куатро, неспособный найти этому логическое пояснение, останавливается на миг, чтобы произвести кое-какие размышления, но неподвластная ему сила тянет его же руку жадной клешней дальше. По удивительно гладкой и горячей коже пленницы. По её упругим мышцам, делающим не осквернённое тело податливо мягким. По хрупким вздрагивающим рёбрам слабой девчонки, сердце которое можно вырвать прямо здесь и сейчас, не прикладывая особых усилий.       Когда пальцы Улькиорры, минуя пологую межреберную впадину, упираются в волнующуюся холмистость и тянут мозолившую глаз ткань платья пленницы ещё больше наверх, Орихиме опоминается ― хватает себя за края удлинённой накидки одеяния и отчаянно старается опустить её вниз, чтобы сокрыть весь тот срам, что вот-вот да и откроется пугающим её змеиным глазам, лижущим с алчной жадностью её юное девственно-нежное тело.       Шиффер тоже будто выходит из бессознательного транса и с жуткой неторопливостью голодного удава поднимает свой пробирающий до дрожи взгляд на женщину, осмелившуюся ему перечить. Он может убить её одним щелчком пальцев. Она ведь прекрасно знает это. И сейчас ей стоит истово возблагодарить свою милостивую судьбу за то, что приказ избавиться от «гостьи» пока не поступал от Айзена-сама. Однако лично для Куатро Эспады пленница, въевшаяся в его жизнь, ― точно бельмо на глазу. Бесстрашная до тупости девчонка так и дурманит бесстрастного Шиффера неодолимым искушением взять да и сжать в своих пальцах её тонкую шейку до ломоты, лишая ту разом и скрытого величия, и непоколебимой гордости, и дерзкой прямоты.       Улькиорра ― не заложник своих желаний, но ему до исступления хочется, чтобы Орихиме не глядела на него так прямо. Улькиорра страшится этих мыслей сильнее, чем странных снов, ведь ему отчаянно хочется почувствовать Орихиме в своей исключительной, абсолютной власти, чтобы не отпускать её руку из своих жадных, поймавших её наконец, лап никому и никогда…       ― Улькиорра-сама, н-не надо, ― девушка до последнего пытается достучаться до своего хладнокровного стража и всеми силами разума отвергает этот незнакомый прежде и такой неестественный для Куатро взгляд, затуманенный сорвавшейся с цепи бесконтрольностью.       ― Молчи, женщина, ― зеленоглазый арранкар лишь слегка наклоняет голову набок и ранит остро-ограненными изумрудами душу пленницы.       Рука в его снах отчаянно тянется к лицу девушки, чтобы не то успокоить, не то приласкать. Но сейчас Куатро неспособен противостоять своей похоти, коварно отравившей женским ароматом все его здравые мысли. «Это похоже на помешательство», ― только и успевает подумать Шиффер, как его пальцы категорично размыкают ухватившиеся за платье пальцы Иноуэ и заводят её руки ей над головой, с лёгкостью захватывая тонкие запястья в свою ладонь и вжимая их в холодную каменную стену. Орихиме отчаянно хочется и самой слиться со стеной, стать похороненной ею заживо сейчас, когда внутренняя сущность Улькиорры танцует дикий танец теней в вытянувшихся в тонкие щёлки плотоядных зрачках, лишая её последней надежды на чудо спасения.       Серые глаза становятся ещё шире, когда треск разорванной ткани оглушает ополчившуюся против девушки тишину. Орихиме хочет вскрикнуть, но чёрные уста тянутся к её губам и обжигают ещё большим жаром и без того пристыженную непорочную душу. Орихиме рвётся зажмуриться от отвращения, но широко распахнутые глаза будто приклеили скотчем и она обречённо глядит на такие же не закрытые изумрудные глаза напротив, чувствуя, как гибнет в их ядовитой тине. Орихиме вырывается, стонет, извивается, но требовательный рот Улькиорры подчиняет её с присущей Куатро силой, упорством и твёрдостью. Язык Шиффера мало ласкает, но он и не медлит ― погружается в горло девушки со рваной ритмичностью и тяжёлыми вдохами, будто настраивая тем самым её на предстоящую частоту…       Стремительная рука арранкара-воина, подобна катане, упокоившись на миг в нежных ножнах пышных девичьих грудей, резко двинулась в сторону и безжалостно задела торчащий сосок, заставляя Орихиме судорожно выдохнуть в сухие губы Улькиорры и тут же закусить собственную губу. Не внутреннее возбуждение девушки и не внешний холод опочивален Лас Ночес были тому причиной ― скорее, страх заставляет ёжиться пленницу и остро реагировать на чужие прикосновения ледяных пальцев, скупо изучавших её взволнованное, не знававшее прежде мужских ласк, тело.       Улькиорра же заворожено смотрит на мелкую дрожь, усеявшую тёплую кожу и тянется языком попробовать превратно истолкованное им женское вожделение на вкус. Скользкий язык прокладывает мокрую дорожку от губ, через подбородок, по шее, ныряя за ключицу и припадая в вампирском поцелуе к набухшей груди. Орихиме вновь протяжно стонет, когда острые зубы Куатро задевают сверхчувствительный нынче сосок, и запрокидывает голову назад, роняя за спину, в темноту уснувшей комнаты, водопад своих густых медных волос. Шиффер тянется к ним второй рукой, прижимает колыхающуюся ветром рыжую штору к разодранному косодэ пленницы и чувствует, как его потеплевшие пальцы горят от огня её гривы, а вместе с ними горит и всё его тело.       Куатро выпрямляется и рвёт собственную рубаху на груди. Он напирает на «богиню», попавшуюся к нему в ловушку и поддающуюся теперь против собственной воли, опаляя морозом своей мраморной кожи её палящую грудь. Он остро чувствует, как тело девушки покрывается мурашками от тесного соприкосновения с его температурой, как неистово вздымающаяся диафрагма гулко бьёт девичьими рёбрами о сталью налитые мускулы его торса. Ощущение того, что Иноуэ ― жертва, которая пытается раненными крыльями взлететь и выбраться из безоговорочного и неизбежного плена его рук, окрыляет Шиффера, выпуская звериную сущность кровожадной летучей мыши вон из сковывающего любого арранкара антропоморфного футляра.       Сон ли это теперь или воплощение глубинного желания ― всё одно: Улькиорра прижимается просто сильнее и запечатывает любые движения Орихиме собой. Ей не сбежать. Посему он отпускает её руки, вновь касается невзначай её стиснутых губ и тянется знающими пальцами к оби на её юбке. Пока тугая ткань освобождает бёдра девушки, Иноуэ с ужасом познает своим телом достигшее пика мужское желание, упёршееся со всей категоричностью ей в пах. Каменная твёрдость пугает, но обескураживает тот беспощадный огонь и направленная решительность Куатро, которые не в состоянии утаить ни ткань его хакама, ни подол юбки, пока ещё струящийся по её ногам вниз.       Ещё пара секунд ― и она предстанет совершенно беззащитной перед своим стражем: обнаженной до краёв души и беспомощной перед мужской сущностью. И потому серые глаза, что есть мочи пока, кричат бурным возражением, но Улькиорра лишь смотрит безучастно на её тщетные попытки образумить его похоть ― всего миг спустя он грубо погружается языком в рот противившейся пленницы и вторит сам себе, запуская свои жестокие длинные пальцы в её лоно на всю глубину и без какой-либо жалости…       Иноуэ судорожно сжимается вся в тугой узел. Одновременно от мучительной боли сводит брови и ноги. Роняет слёзы по щекам, повторяя ход зелёных дорожек на лице напротив. Она до сих пор не верит в то, что происходит. Она хочет верить, что это всего лишь её кошмар. Она отчаянно желает проснуться, но не сводящие с неё взгляда колючие зелёные глаза твердят о беспощадной реальности.       Шиффер равнодушно следит, как две хрустальные капли смыкаются в одну, встречаясь на задрожавшем подбородке, но вдруг всё его естество взрывается обескураженным прахом от ощущения вязкой жидкости, забившейся ему под ногти. Чёрные губы звучно отпускают искусанные уста, ибо всё внимание Улькиорры занимает россыпь алых пятен на спавшей с бёдер Орихиме белоснежной юбке, на которую и сам он начинает осыпаться чёрным необратимым пеплом.       Куатро Эспада чувствует небывалое для пустого опустошение и роняет полный отчаяния взгляд на последствия своей звериной выходки и бесконтрольной воли: каким бы утробным желанием не руководствовался он, какой бы похотью не отдавала его месть гордой человеческой девчонке, он ощущает отвращение к себе за то, что осквернил её, изначально ставшую для него недосягаемой святыней, которой он сегодня коснулся-таки нечестивыми руками, приносящими лишь смерть, боль и разруху всем, включая его самого.       Улькиорра опускает обагрённые невинной человеческой кровью руки вниз и закрывает погасшие от шока глаза, будучи жестоко раздавленным неведомо откуда взявшимся у него чувством стыда. Липкий пот проступившей в поры похоти стягивает тело высушенной на солнце кожей и Улькиорра жутко желает содрать с себя шкуру змея-искусителя, позарившегося на беззащитно-нежное тело ягнёнка…       Шиффер стоит, не смея шевельнуться, но когда решается что-то сделать, сказать, посмотреть, то, подняв тяжёлые веки, видит себя уже в своей комнате. За окном ― яркое утро Лас Ночес. «Сон?.. ― сбивается во рту дыхание с привкусом погребального пепла. ― Снова сон».       Да. Улькиорре снится странный сон. Один и тот же. С тех самых пор, как «богиня» переступила порог этого замка, а «бог» поручил стражу беречь пленницу как собственную зеницу ока. Улькиорра утирает покрытый испариной лоб и задумчиво смотрит на бледные пальцы. Под ногтями ― запёкшаяся кровь, но глубокие вмятины на собственных ладонях, сжатых с силой в кулаки, дарят отдалённую надежду, что всё случившееся таки лишь сон. Повторяющийся сон, что постоянно снится Улькиорре: в нём его тело обращается в прах, а рыжеволосая женщина тянется навстречу его руке, которой он так самозабвенно желает коснуться её на прощанье…