Улькиорре снится сон

      Поутру бесконечные и пустынные коридорные лабиринты Лас Ночес стабильно отзываются эхом шагов Улькиорры Шиффера. Человеческая девчонка, став пленницей в этих стенах, нуждается в регулярном питании, а потому Улькиорра с завидной исполнительностью соблюдает приказ Айзена-сама и контролирует нумеросов, доставлявших завтрак в покои Иноуэ Орихиме.       Голова Куатро, тем не менее, занята другим ― в ней витает множество разных смятенных мыслей, хоть внешне он не подаёт этому вида. «Откуда такие странные сны? Или они больше похожи на видения? Из прошлого? Из будущего?» ― что ни шаг, то новый вопрос, не дающий покоя впредь беззаботному и безразличному Эспаде. Сны ― это образы, подкинутые бесконтрольным сознанием, но круглосуточно бдящий мозг Улькиорры сводит на «нет» данную теорию. Что если его сны ― нечто, увлекающее воображение и чувства давно утраченной души? Улькиорра считает эти доводы и вовсе смехотворными, вот только раздумья о душе с появлением девушки из мира живых никак не отпускают его, сотрясая бытие арранкара что днём, что ночью.       Каждый раз, когда дверь в комнату пленницы отворяется с характерным скрипом, то Орихиме ― уже проснувшаяся, а может, и не ложившаяся спать вовсе, ― даже ухом не ведёт и не взирает на гостей, входивших в комнату. Она неизменно стоит перед небольшим, но высоким окном и смотрит сквозь решётки на чёрное бездонное небо Уэко Мундо с тусклым депрессивным месяцем.       Улькиорра хорошо знает этот застывший живой монумент извечной надежды. До последнего миллиметра кончиков рыжих волос и до каждого градуса изгиба хрупкого девичьего тела. Она никогда не сходит с места, даже не шевелится и будто не дышит. И нет ничего удивительного в том, что страж сразу же готов пригрозить отрешённой пленнице принудительным завтраком, как вдруг… Орихиме оборачивается к нему и смотрит в упор на его замершую на полпути к ней фигуру.       ― Улькиорра-сама? ― роняют его имя робкие уста, и серебристо-серые глаза, атакованные жарким приливом крови к лицу, испуганно прячутся за полуопущенными веками.       Куатро стоит только покоситься на прислуживавших «гостье» нумеросов, как те в мгновение ока исчезают из комнаты, оставляя пленницу наедине со своим стражем.       ― Что случилось, женщина? ― он говорит хрипло, будто бы его горло до сих пор переполнено призрачной гарью собственного сожжённого тела, и ощущает, как не может больше скрывать в дрогнувшем дыхании не-равнодушие…       Ответа не следует, и они так и стоят друг напротив друга ― Орихиме с внезапно поникшей головой и Улькиорра с непривычно внимательным взглядом. Он не может оторвать глаз от её волнения ― оно заключается во многом: в дрожащих ресницах, поблескивавших влагой, в густом розовом румянце, обжигавшем её щёки всё ярче, в её пальцах, нервно теребивших складки длинного косодэ, в неуверенной осанке ссутулившейся и переминавшейся с ноги на ногу женщины.       ― Улькиорра? ― Иноуэ, совершенно позабыв об уважительных формах обращения, решается на немыслимую для себя, пленницы, безрассудную смелость: ― Скажи, Улькиорра, ты видишь сны?       ― Сны? ― арранкар изо всех сил пытается не сорваться, чтобы не закивать рьяно. ― Нет, ― выдаёт он всё-таки обыденно и холодно, и с подчёркнутой надменностью глядит на «глупого» человечка, задававшего столь странные вопросы.       ― А мне ― да. Часто и много, ― будто и не обращая внимания на его безучастность, начинает тараторить Орихиме. ― Правда, то было давно. Сейчас же, один и тот же сон снится мне постоянно. Не сон, а кошмар какой-то. Совершенно лишённый красок, но преисполненный явью…       Шиффер настороженно прислушивается, будто притаившийся зверь на охоте, но Иноуэ и не говорит шепотом: от её уверенных и откровенных слов внутренности сжимаются комком и подтягиваются к дыре, заполняя её, будто бы хотят в одночасье сделать из пустого человека, и Шиффер готов поклясться, что оглушающий бой несуществующего сердца начинает отдаваться эхом в его ушах.       ― И что же тебе снится, женщина?       ― Что ты прощаешься со мной…       Улькиорра выгибает бровь, пытаясь выдать этим жестом не то должное возмущение, не то презрительное удивление взамен истинного интереса, что обуял его мозгом.       ― Хм, ты сомневаешься в успехе Айзена-сама? ― отвечает честолюбие преданного слуги недобога, но его язык чувствует, как лже-равнодушие отравляет воздух интимной тишины.       ― Я сомневаюсь, что тебе не снятся сны… ― невпопад отвечает девушка и смотрит грустно.       Пепел в серых глазах её поднимается и кружит тихим снегопадом, увлекая в свой медленный танец пару изумрудов, почерневших от вдруг расширившихся щелевидных зрачков. Улькиорра не дышит и неосознанно поднимает руку, желая достать ею пленницу в нескольких метрах от себя, ― та кажется ему несказанно далёкой, но это ― очередная иллюзия: стоит Орихиме сделать лишь шаг навстречу, как их пальцы переплетаются цепко…       Вслед за пальцами соприкасаются губы, а соединившиеся языки начинают кружиться в невозможной для этих двух существ ласке. Пленница и её страж. Кроткий ягнёнок и жадный хищник. Запуганная девушка и бездушный арранкар. Всё пустое… Они оба не думают о последствиях, они просто нуждаются в избавлении от преследующих их по пятам ночных кошмаров. Прикосновения губ, рук, тел нарекаются спасительными, несмотря на то, что разум и воля каждого из измученных дурными видениями притупляются до опасного самозабвения.       Улькиорра подступается ближе и с необъяснимым наслаждением обхватывает девичий стан крепко-крепко, точно пытается впечатать его в себя и запомнить навечно. Из-за несоразмерной с арранкаром силы хрупкие кости человека хрустят, Орихиме невольно вскрикивает от боли, но не отстраняется, а, напротив, прижимается ещё сильнее к тому, кто пытается поглотить её всем своим телом. Шиффер будто только и жаждет этого ― выпуская наружу не то дьявола, не то вампира, он пожирает с истинным животным жаром губы девушки, кусая их и облизывая, сминая и раздвигая властным языком. Он сдаётся себе не таким, как во сне, ― холодным и острожным, с опаской пробующим всё новое на вкус и при этом поддаваясь пагубной похотливой грубости. Сейчас иное чувство ― волнующая страсть ― застилает ему глаза и горячит прежде лишь теплеющие пальцы, а ныне напрочь обжигающие нежную кожу Орихиме.       ― Улькиорра… ― выдыхает девушка, когда арранкар решительно наваливается на неё и прижимает её собой не к холодной стене, а к мягкому дивану, установленному в этой комнате специально для человеческой гостьи.       Страж резко осекается, быстро приподымается на руках и озадаченно смотрит на пленницу, подмятую под ним. В его пульсирующих змеиных зрачках читается… беспокойство? Изумрудные глаза меняют оттенок выедающей скорби на присмиревшее участие. Хотя лицо Куатро по-прежнему скованно маской изрядного высокомерия, а присущее хладнокровие не позволяет спрашивать женщину о чём-либо, он замечает слишком явно, что встревоженный голос и взгляд её не вяжутся нынче с ожидаемым страхом ― тот на глазах растворяется в мареве её серебристо-пепельной радужки. Взор Орихиме обволакивает Улькиорру теплом ― таким же, что и её рука, несмело коснувшаяся его бледной щеки; таким же, что и всё её тело, несправедливо сокрытое под ворохом их схожих безликих аррранкарских одежд.       Тонкие, хваткие, категоричные мужские пальцы начинают действовать по сценарию, отрепетированному десятки раз в одержимом сне: поддевают край длинного косодэ на девушке и стремительно тянут его наверх, позволяя ладоням скользить по волнительным изгибам женского тела, попутно очерчивая его выпуклости и округлости. Иноуэ к своему стыду отзывается на бережное с ней обращение и натягивается не напряжённой тетивой лука, а пластичной патокой, увязывающейся за рукой Шиффера повсюду, как бы та ни меняла маршрут.       Застёжка на платье жалобно щёлкает, но зато свободный ворот теперь избавляет от оков шею и рыжеволосую головку Орихиме. Она краснеет под стать меди в волосах, стыдливо косится на своё оголённое тело и, не в силах совладать с излишней застенчивостью, старается прикрыть его хотя бы длинными локонами. Однако её стыдливость тает как роса под палящим солнцем, как только Улькиорра уравнивает их положение и одним махом раздирает собственное косодэ, не щадя ни пуговиц, ни ткани. Он без промедления приникает обнажённым торсом к нагой Орихиме ― мягкой и волнительной ― и опутывает её тесными объятиями рук, точно изголодавшийся паук.       ― Ты ― моя, женщина, ― едва слышно шепчут чёрные губы у уха, затерявшегося в рыже-медной гриве. Орихиме чуть улыбается, и, обнимая Улькиорру за голову, прижимает того к себе, к своей груди, покрепче.       Гулкие и учащённые удары сердца человека заставляют Куатро будто заново ожить, напитаться этим кричащим о жизни сердцебиением и воспринять возможный сон за желанную действительность. Жилистая рука арранкара начинает до исступления сжимать худое острое плечо девушки, а язык хочет скорее лизнуть запечатанную в пышной груди душу. Незамысловатые узоры вокруг розовых ореолов с кричащими о своей готовности «к бою» сосками покрывают горячие влажные поцелуи, и они сводят с ума обоих. Улькиорра сглатывает, принимает дурман безрассудства вкупе с ароматом юного тела и пытливо скользит ладонью всё ниже и ниже, покуда, не захватив подол юбки пленницы, одним рывком не раскраивает её на бедре вплоть до разрываемого следом белья.       Орихиме слишком громко охает, но чёрные губы велят ей молчать, заполняя невольное возмущение или подкравшийся страх человеческой девчонки арранкарской силой и властью, заскользившей по требовательному языку, достающему до глубин её сущности. Улькиорра знает, что этого недостаточно ― недостаточно, чтобы познать Иноуэ Орихиме до конца. Мысли о душе и недавно состоявшемся разговоре на эту тему с пленницей лишь подогревают желание: он хочет дотронуться до неё, ощупать или прочувствовать эту эфемерную душу, о которой с таким пылом твердила глупая девчонка. Куатро до сих пор не верит в эту чушь, но что-то в нём упорно рвётся до истины. Он хочет постичь строение человеческой души ― и её вкус, запах, сила, теплота чудятся ему такой же, что и у Орихиме.       Язык безостановочно пробует Иноуэ и пьёт её из вибрирующего от довольных стонов горла. Рука сжимает жадно сердце в девичьей груди ― обитель души. Прилипшие друг к другу животы отдаются в унисон жизнетворной дрожью и зародившимся жаром. Но Улькиорра хочет большего, и в поставленной себе цели его интерес не остановить ничему, кроме… алых пятен и погребального праха на скомканной белой юбке, вид которой до сих пор стоит пред глазами Улькиорры.       Страж нерешительно, но отстраняется от пленницы. Это даётся ему с трудом ― она притягивает его магнитом и окутывает невидимыми нитями, привязывая к себе. Это раздражает. Однако собственный клейкий пот, заставляющий косодэ липнуть к спине, злит больше ― и Куатро скармливает ненавистную тряпку пеклу из зелёного серо.       Орихиме испуганно глядит на учинённый погром в углу комнаты и вот теперь начинает по-настоящему бояться. Улькиорра не смотрит на неё, точно и он опасается сам зайти слишком далеко в своей силе. Он сидит край дивана рядом с полуобнажённой девушкой и не смеет прикоснуться к ней, скользя по её восхитительному телу лишь боковым зрением.       ― Ты слаба, женщина, ― выдаёт он ответ на немой вопрос, застывший в пепельно-серых глазах. ― В моих снах ты истекаешь кровью, когда я касаюсь тебя…       Рот Орихиме приоткрывается слегка, не то в удивлении, не то в замешательстве, но скоро её лицо вместе со взором заметно светлеет.       ― Это ничего, ― переплетает она свои пальцы с его и ластится щекой к плечу, привнося в суровую явь флёр ночных грёз и утренней неги, ― это так и бывает. Впервые.       Шиффер не ведает ничего о человеческой физиологии, но почему-то хочется верить этой всегда жертвующей собой «богине». Он, медля немного, точно борясь с собственными демонами, всё же опускается обратно на волнительно-мягкое тело Иноуэ, запуская одну руку ей под талию и плотно прижимая к себе. Она чувствует желание Куатро слишком явно и бессовестно разводит ноги, подаваясь бёдрами вперёд, заставляя стирать последние грани, отдаляющие их друг от друга.       Безразличное тепло хакама. Обжигающий холодом воздух Лас Ночес. Внезапный сковывающий жаром тугой плен Орихиме. Улькиорра замирает от столь стремительного контраста температур, познанных его плотью в считанные секунды, но пауза ― к лучшему не только для него. Он ждёт её. Старается не смотреть вниз, скользит языком по бешено пульсирующей желанием венке на гордой шее и прикусывает острую ключицу, обтянутой тончайшей кожей, лишённой всяких намёков на стальное по крепости иерро.       Иноуэ дёргается от прикосновения острых зубов к нежной груди, но ещё больше вздрагивает от дискомфорта застывшего внутри себя движения. Она делает лишь миллиметровый шаг навстречу, но чуткий благодаря звериным инстинктам Шиффер всё слышит. Он резко дёргается вперёд, заставляя невинное прежде тело выгнуться дугой на его руке. Улькиорра заворожено смотрит на лицо, в паре сантиметров от своих губ, с признаками терпимой боли и болезненного удовольствия. Он не понимает причин, но рефлекторно повторяет своё грубое движение, чтобы проверить догадки. Пленница под ним издаёт стон, но этот звук теряет все признаки явного неприятия и наращивает ноты испытываемого волнообразного наслаждения.       Улькиорра смекает быстро и уже действует мастерски. Двигается синхронно учащающемуся пульсу своего живота и согласно амплитуде её дыхания. Орихиме жмурится всё сильнее и что-то нестерпимо часто шепчет, точно в беспамятстве. В голове Куатро звенит, но он отчётливо видит перед собой её загребающую воздух руку. Он хватается за её тонкие, слабые, маленькие пальцы с диким остервенением, будто боится, что это не он, а она сейчас обратится в песок, и прижимает её ладонь к своей дыре, отчего-то начавшей ныть нестерпимо сладко и мучительно.       В следующие минуты Улькиорра теряет нити реальности ― точно околдованный, он поддаётся бешеному бесконтрольному темпу и срывает громкие восторженные крики с губ Орихиме с пробивающей его тело электрической ритмикой. Он вбивается в её горячее, мягкое, мокрое, расплавленное будто воск, тело и чувствует сам себя заживо сгорающим фитилем. Чтобы хоть как-то удержаться и не раствориться в этом безумии, он до хруста сжимает свои и её переплетённые пальцы, даже не обращая внимания, что постоянные переломы фаланг обеих рук подсвечиваются беспрестанным исцеляющим свечением.       Орихиме кричит. Кричит так звучно и пронзительно, что, кажется, стёкла в окнах во всём дворце сейчас возьмут и потрескаются. Улькиорра, как может, пытается унять громогласное бесчинство, вырывающееся из груди Орихиме, не отпуская губы стонущей и доведённой до исступления от боли и наслаждения пленницы. Пытки ― не новость для авангарда армии Айзена, но Куатро понимает, что стенания «богини» сейчас слабо походят на горький плач…       ― Мол-чи… ― рыкает он ей на ухо фразу из своего сна, но безликое «женщина» вдруг цепляется за сознательно стиснутые зубы: жалкий человечек под ним, вызывающий в нём ответные удовлетворённые вздохи, заслуживает, чтобы его звали по имени. ― О-ри-хи-ме… ― шепчет Улькиорра и сам поражается тому, как его голос, пропитанный признательностью и эмоцией, тонет в финальном аккорде их бурного избавления от ночных кошмаров.       От пережитого экстаза у Куатро крылья рвутся наружу, но о Сегунде Этапа не должен знать никто. И Улькиорра сдерживается ― подтягивает Орихиме к себе, впивается в её спину вороватыми когтями и категорично помещает девушку к себе на колени. Орихиме жарко и опустошённо дышит, волнуя успокаивающимся дыханием вспотевшие и взъерошенные, чёрные точно смоль, волосы арранкара. Он льнёт к её мокрой груди и прижимается, точно к сошедшему с небес божеству, обласкавшему его вдруг признанием и благодатью… Он с завидной внимательностью вбирает в себя её живое сердцебиение, растворяясь в нём мыслями, чувствуя, как вся его звериная сущность осыпается пылью от звона её голоса в ушах, от пульсирующей переполненностью пустоты внутри, от этого неугомонного стука под его пальцами…       – Улькиорра, моя душа сейчас парит над землёй, ― отчаянно обнимает стража Орихиме и, тихо плача, целует его в макушку, пряча в ней свои слёзы, радость, нежность и изумление.       – Душа? ― чуть слышно переспрашивает Улькиорра. Глаза его широко округлены, и хищные зрачки растекаются сотрясающим все нормы арранкарского бытия удовольствием. «Душа? Я не знаю что это…» ― думает он, рассеянно мечась в водовороте новых для себя эмоций и ощущений.       Так и не находя ответа на давно терзающий вопрос о природе души и её предназначении, Улькиорра цепляется за тело Орихиме мёртвой хваткой и закрывает глаза. Все мысли неважны сейчас и несущественны. Проваливаясь куда-то в бархатную темноту, он молится лишь о том, чтобы всё случившееся не было его очередным сновидением…       «Что есть душа?» ― а в голове ноющей болью всё равно раздаётся утомивший Куатро вопрос. Он открывает глаза и обречённо выдыхает: ему вновь снится сон. Всё такой же, осязаемый и вещий. Рыжеволосая пленница стоит в нескольких шагах от него и пепел в её глазах растворяется слезами. Взгляд Шиффера скользит по себе и ожидаемо видит медленно осыпающиеся песчинки его собственного изувеченного тела. Он тянется единственной целой рукой к сероглазой «богине», остро чувствуя, что жаждет дотронуться до неё, будто в этом прикосновении кроется его шанс на пробуждение или мечта о вечном покое…       Орихиме тянет руку к нему. И плачет. Хочет сделать шаг, но за её спиной ярким пятном в монохромном кошмаре на двоих вырастает временный синигами. Он смотрит на свою подругу со смешанной жалостью и непониманием. Зрачки Улькиорры съезжают вниз, когда он устало наклоняет отяжелевшую голову набок ― ему всё равно на других: меж его пальцев, точно в прохудившемся веере, мелькает лишь одно лицо, полное горькой несправедливости и отрезвляющей реальности…       Улькиорре лучше закрыть глаза и забыться сном. Проснуться утром и начать ежедневную пытку заново. Ощутить запах ветра её медных волос. Пройтись непритязательным взглядом по покатому плечу, скользнуть через локоть на узкую талию и очертить волнительный изгиб бедра. Почувствовать в пальцах призрачное далёкое тепло… Ведь кожа у пленницы обжигающе мягкая… Заглянуть в её лицо ― измученно-бледное, но неувядаемо-прекрасное. Окунуться в глубину дрожащих глаз, чтобы стать погребённым в её согревающем пепле подаренной души.       ― Душа? ― губы Улькиорры шепчут в ощутимую тишину: осыпающийся прах беспощадно развеивает и надежды на волнующее пробуждение. Глаза арранкара неотрывно глядят на девушку из своих сновидений. Она плачет и отчаянно пытается ухватиться за бесповоротно теряющиеся в вечности порошинки. Улькиорра выдыхает с облегчением: явственный сон или реальность из грёз, что случились с ним, твердят об одном и том же. ― Душа… Теперь я знаю, что это…       Улькиорра опускает веки и чувствует, как по щеке струится не то испарина, не то слеза. Во рту отчётливо слышится привкус тлена. Улькиорре Шифферу каждую ночь снится такой вот сон. Но только сон ли нынче это?