Порождённый

never had i seen a woman falling down… AGAIN! the dust that hides the sweetness of the pyre feel you turn into tears and ashes inside my lungs

Он падал много, слишком много раз. Каждое падение оставляет о памяти обжигающий след, какой оставляют за собой падающие звёзды: несущаяся на тебя земля, свист ветра, яростно тянущего за одежду, треплющего волосы, впивающегося ледяными иглами в слезящиеся глаза, дрожь где-то глубоко внутри… Вдруг в этот раз не получится? Спасения не будет, и он разобьётся, рассыплется по земле алыми каплями, осколками костей, ошмётками плоти и вязким месивом внутренностей, всем, что было им, что помнило, каково это — быть целым… Зубы невольно стучали, словно предчувствуя, что скоро разлетятся, как мелкие белые камушки, как прибрежная галька, но помощь приходила — протянутой рукой) иногда его собственной), сжимающей отвёртку, и тогда появлялась ТАРДИС, и тогда всё останавливалось. Он сидел, пытаясь справиться с трясущимися ногами, и чувствовал, как что-то внутри съёживается, чернеет, издаёт сухой треск, но не рассыпается блаженным, ничего не чувствующим серым пеплом. Иногда он задумывался, как может продолжать функционировать что-то настолько обожжённое, состоящее в основном из гниющих останков и тягучей, скатывающейся капельками ртути крови? Он падал и сейчас, но под рукой не было ни отвёртки, ни друга, ни врага — только пустота, не космическая, пульсирующая жизнью на населяющих её планетах, а что-то более густое, обволакивающее, сосущее. Он падал так, словно парил — медленно и плавно, но неотвратимо — вниз, вниз, вниз. Он не видел, что ждёт его там. Он не знал, где он. Он не знал, кто… Кто? Доктор? Кто — Доктор? Он не был уверен. Пустота вокруг забрала его тело, его голос, но почему-то пощадила разум. Зачем? Зачем ему осознавать всё это, зачем снова переживать падение без надежды на спасение? Он повторял своё имя, снова и снова, как заклинание, пока оно не превратилось в бессмысленный набор звуков, лепет младенца, шёпот безумного старика, камлание одержимого шамана. Он должен помнить. Он должен знать. Если он будет знать, он сможет спастись. Доктор — кто? Какой может быть Доктор без отвёртки, без ТАРДИС, бестелесный, безголосый, беспомощный? Внизу, как на старой фотографии, медленно проступал нечёткий, бесцветный пейзаж…

***

Доктор проснулся, поражённый тем, что уснул, тем, что смог проснуться, тем, что это закончилось. Он был накрыт шерстяным одеялом, под которым было жарко, а шерсть колола ставшую внезапно очень чувствительной вспотевшую кожу. Доктор раздражённо откинул его и сел, пытаясь отдышаться. Вокруг была разлита предрассветная тьма, сплетённая из теней качающихся на ветру деревьев — чёрных, потерявшихся бледных лучей просыпающегося солнца, похожих на коварные болотные огоньки, — белых, липкого густого тумана — серого. Доктор крепко зажмурился и широко открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Ощущение того, что всё закончилось, выцветало с каждой секундой, становясь цвета теней, лучей и тумана, становясь таким же хрупким, бестелесным и невесомым. Он ощущал своё тело —, но оно было другим. Он смотрел чужими глазами, дышал чужими лёгкими, в его груди бились два чужих сердца. Доктор подтянул колени к подбородку и обхватил их руками, сделавшись неожиданно маленьким. Грудь… Грудь, которая теперь касается согнутых колен. Доктор опустил голову вниз. На нём было что-то вроде полотняной ночной рубашки, белой и грубо наскоро сшитой. В её вырезе была видна грудь — женская грудь, небольшая, заострённая, с аккуратными ареолами сосков. Руки были длинными, тонкими, колени — острыми и худыми, лодыжки, на которых покоились его ладони, изящные и узкие, — болезненно тонкими. Когда он наклонил голову, на глаза ему упала прядь волос — лёгких и невесомых, в этой темноте кажущихся серыми. Доктор заправил её за ухо. Хорошо. Всё это уже когда-то было. Глаза смотрят не так, как раньше, воздух по-другому входит в лёгкие, тело ощущается так, словно оно — чужая одежда, которую он натянул по ошибке. Всё это было много, много раз. Он переставал быть из-за этого Доктором. Он менял лицо, но не сущность. Он? Доктор потянул за подол ночной рубашки, медленно обнажая ноги — узкие бёдра могли бы принадлежать мальчику-подростку, бледно-белые с рисунком тонких вен. Он выпрямил ноги и откинулся на подушки, продолжая тянуть мелкими, короткими рывками, пока не увидел свой лобок, покрытый редкими светлыми волосками. Доктор провёл по ним рукой — они были намного мягче и нежнее, чем он помнил, похожие на лёгкие перья крохотной птицы или уносимый летним ветром пух одуванчиков. Живот над ними был впалым, переходящим в выпирающие под кожей тазовые кости, настолько острые, что, казалось, они вот-вот прорвут кожу. Он погладил внутреннюю сторону бёдер, лишённую волос и непривычно гладкую, и положил ладонь между них. Доктор ощупал маленький комочек клитора — сухого и мягкого, прикрытого капюшончиком из обтянутой тонкой кожей плоти, провёл пальцами по складкам малых губ, слегка надавил пальцем на вход во влагалище и попробовал ввести его внутрь, но из-за боли был вынужден прекратить. Он поднёс пальцы к носу и вдохнул тонкий солоноватый запах. Он? Она. Теперь — она. Доктор оправила рубашку и огляделась. Она видела только смутные очертания комнаты — полупустой, с одним наглухо завешенным плотным занавесом окном. В ней пахло деревом, пылью и чем-то затхлым, каким пахнет в давно нежилых помещениях. Очень осторожно она спустила босые ноги с кровати и поморщилась, когда голые доски пола коснулись ставшей слишком чувствительной кожи на ступнях. Доктор встала и слегка пошатнулась — по ощущениям, рост остался почти прежним, но масса тела сильно уменьшилась, и центр равновесия сместился. Разведя руки в стороны для устойчивости, она дошла до окна и облокотилась о стену. Потянув двумя пальцами за занавеску, она обнаружила, что та прибита к стене гвоздями. Пожав плечами, она подошла к двери, уже увереннее, и потянула за ручку, впрочем, без особой надежды. Дверь, как она и ожидала, оказалась заперта. Возвращаясь к кровати, Доктор споткнулась обо что-то металлическое, гулко ударившееся о пол. Присев на корточки, она сумела разглядеть, что это было ведро — простое, жестяное, сделанное так же грубо, как и всё в этой комнате. Доктор прислушалась к своим ощущениям. Трудно сказать в этом новом теле, но, кажется, скоро оно ей не понадобится. Выпрямившись, Доктор снова покачнулась — на этот раз от внезапной усталости, тяжело опустившейся на тело. Хождение по комнате отняло у столько сил, сколько не отнимали самые длинные и сложные путешествия во времени. Она пожалела, что под рукой нет инструментов — можно было бы проверить, не одурманили ли её чем-нибудь. Могла бы открыть дверь и выйти, исследовать это место. Только вот себя прежнего она вернуть не могла. Доктор легла на кровать и свернулась в комочек, сонно моргая глазами. Зачем горевать о теле? Это — оболочка, транспорт, средство перемещения в пространстве. Она не могла понять, почему люди так привязаны к нему и смена тела была для них таким шоком — и он никогда не мог этого понять. Даже Клара, со её умом и смелостью сначала оттолкнула Доктора — настолько велик был контраст между его молодой внешностью и следующей, старой. Всё, что она видела — это новое тело, новое лицо, непривычное, покрытое морщинами, но не видела, что внутри он всё тот же Доктор. Он попросил её увидеть его… Увидела бы Клара её? Доктор потянулась к своему лицу, чтобы попытаться составить о нём хоть какое-то представление, но рука бессильно упала на кровать, и она снова погрузилась в сон. Через несколько минут она начала вздрагивать и тяжело, с высокими скулящими звуками, вдыхать. Та, что стояла за дверью и слушала её шаги, кивнула и неслышно ушла.

***

Сон отнимал у неё даже это, новое и непривычное, с неизученными ещё функциями тело. Она не чувствовала, не слышала, не ощущала на вкус, она могла только смотреть. Или — всё же он? Вот он, Доктор, лишённый своей оболочки, обнажённый в самой своей сути, без клетки из рёбер, без помех в виде неловких рук или недостаточно быстрых ног, без указывающих на определённую половую принадлежность гениталий — кто он в сущности, кто он по-настоящему? Кем он себя ощущает? Ему — ей не нравилось, что она не может ответить на этот вопрос. Неужели она стала настолько зависима от тела, всех своих тел, что не могла, оставшись без него, дать такой простой короткий ответ? Её тело — рябь на воде, костюм, взятый напрокат, вуаль, рыцарское забрало, маска фараона. Оно не может определять её сущность, не должно. Тела меняются, но Доктор остаётся прежним. Доктор — кто? Какого он пола? Почему она не знает этого? Злясь на саму себя, она посмотрела вниз, на медленно приближавшуюся землю. Она видела только один маленький участок, единственный, который существовал. Напрягая зрение, она смогла разглядеть деревья — лес, кажущийся высохшим и мёртвым, похожий на плоскую двухмерную чёрно-белую фотографию. Приближаясь к центру этого участка, лес редел, пока от него не оставались только корявые, стелющиеся по земле кусты. В центре стоял дом — маленький, грубо сколоченный. Картинка начала дрожать и расплываться, пропадать в расползающихся чёрных и белых пятнах, словно луч проектора мигал и плёнку заедало. Она хотела моргнуть и не могла. Почему-то это показалось таким страшным, что она напрягла невидимые мышцы и отчаянно пожелала проснуться.

***

Когда Доктор открыла глаза, напряжение не прошло, сосредоточившись внизу живота. Приподнявшись на локте, она охнула от резкой боли в мочевом пузыре и, путаясь в одеяле и ночной рубашке, присела над ведром, согнув ноги в коленях. Когда всё закончилось, Доктор выпрямилась и огляделась. На этот раз она проснулась днём — в два, может, в половину третьего. Смотреть в комнате было не на что — плохо оструганные доски, тонкие нити паутины в углах, пыль, плавающая в лучах упрямого бледного солнца, проникающего сквозь щели в стенах и крыше. Доктор наклонила голову, разглядывая свою импровизированную одежду, бледные ноги, кажущиеся голубоватыми из-за расположенных близко к коже вен, руки, похожие на ивовые ветви, с длинными слабыми и тонкими пальцами. Потянув за прядь волос и увидев, что она рыжего цвета, Доктор усмехнулась. Может, ей хотелось бы, чтобы цвет был поярче. Но выбирать внешность она не могла. Рядом с дверью она заметила наконец что-то новое — зеркало, простое, овальное, небрежно просунутое под дверь кем-то снаружи. Осторожно, словно величайшую ценность, Доктор подняла его, стараясь не порезаться о необработанные края и, затаив дыхание, посмотрела в него. Она покрутила его в руках, оценивая со всех сторон лицо — не сказать, чтобы однозначно привлекательное, но определённо запоминающееся, скуластое, с узким, слегка заострённым носом, бледно-голубыми глазами и тонкими губами. Рыжие волосы были тонкими и гладкими, короткими, не закрывающими даже мочки ушей. Доктор провела пальцами по этому лицу, пытаясь запомнить его рельеф, текстуру кожи, небольшие впадины под скулами, сеть тонких морщин в уголках глаз и протянувшуюся от уголков губ до крыльев носа складку. Облизнув шершавые из-за шелушащейся кожи губы, она поняла, что очень хочет пить. Доктор опустила зеркало на кровать и приложила ухо к двери, пытаясь прислушаться к тому, что происходит в этом — доме? Она слышала поскрипывание досок, шорох веток по крыше, стрекотание птиц где-то далеко и шум перебираемой ветром листвы. Никаких признаков присутствия других разумных существ. Доктор подёргала за ручку, и по звукам определила, что дверь скорее всего закрыта на навесной замок. Она досадливо посмотрела на свои слабые руки — будь у неё её отвёртка, не пришлось бы надеяться на силу. В любом другом месте она бы смастерила подобие отвёртки из любых подручных средств, но что можно найти в этой полупустой комнате? Зачем она здесь? Кто её сюда поместил? Где они? — Эй, — позвала она, чувствуя себя довольно глупо. Никто не откликнулся. Кажется, она провела слишком много времени с людьми, которые с полной уверенностью в своей правоте подают своим похитителям сигнал, что они в сознании, и не могут пройти мимо предположительно спящего или мёртвого монстра, чтобы не ткнуть его в глаз. Доктор тряхнула головой и заправила волосы за уши. Она уже не помнила, когда в последний раз делала этот жест. Подойдя к окну, Доктор, после нескольких попыток, сумела порвать прибитую к стене ткань. За лохматящимися нитками оторванного края она увидела, что окно с внешней стороны закрывают неровно прибитые доски. Доктор раздражённо вздохнула. По всей видимости, придётся всё же звать тех, кто закрыл её здесь. Зачем? Она сделала шаг к двери и замерла, прислушиваясь к ощущениям в своём теле. Низ живота снова тянуло — еле ощутимо, но неприятно. Доктор нахмурилась. Её мочевой пузырь пуст. Голод? Она его не чувствует. Но что-то было не так, и она не могла понять, не узнавала эти ощущения. Заглянув в вырез рубашки, Доктор обнаружила, что её живот уже не был таким впалым — он немного округлился и был упругим и твёрдым на ощупь. Грудь стала больше и круглее, и тоже немного побаливала. Она подошла к двери и решительно стукнула в неё кулаком, морщась от вспыхнувшей в запястье боли: — Эй! Зачем вы держите меня здесь? Сколько вы ещё будете меня игнорировать? Доктор снова прислушалась, и на этот раз различила тихие шаги. Кто-то подошёл к двери её комнаты и остановился, но ответа не последовало. Она тоже не двигалась, пытаясь дышать ровно и спокойно, чтобы сердца перестали стучать так громко. Ноздри отчего-то чесались, и носоглотку неприятно пощипывало, словно она вдыхала искусственный неприятный запах. — Кто вы? Зачем вы де-е… Доктор запнулась, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, всё сильнее с каждым мгновением, рот беспомощно распахивался, пытаясь сформировать слова, но безуспешно. Ноги начали дрожать, вынуждая её опуститься на четвереньки. Доктор пыталась понять, что же она вдохнула, но оно не имело никакого запаха. Тот, кто стоял за дверью, дождался, когда она доползёт до кровати и отключится, погрузившись всё в ту же тяжёлую дремоту. Потом он — она — улыбнулась.

***

Она парила над верхушками деревьев, которые покачивались, словно бы от ветра или от её бесплотных прикосновений. Присмотревшись, она поняла, что их ветви шевелятся и изгибаются так, как неподвластен был бы заставить их ветер, — они извивались, как черви, сворачивались в кольца, вытягивались и сжимались, дрожали, слепо шарили в воздухе, будто пытались поймать её. Узоры на коре тоже двигались, образуя морщины, прорези ртов и глаз, и в них мелькали зубы и влажно блестели белки и зрачки, бесконечно щёлкая и высматривая. Она метнулась в сторону, на землю, содрогаясь от мысли, что эти существа увидят её. Она опустилась на землю рядом с тем домом и боязливо оглянулась. Лес окружал её со всех сторон — неприветливый и бесцветный, но обычный. Он рябил и покрывался чёрными точками перед её несуществующими глазами. Деревья покачивались в соответствии с законами физики. Она передёрнула плечами и обратила взгляд на дом. Окно, выходившее на то место, где она стояла, было заколочено досками. Ей показалось, что она видит за ними какое-то движение, но изображение расплылось и ей потребовалось некоторое время, чтобы сфокусироваться. Когда мир вокруг снова обрёл чёткость, она приблизилась к двери. Рядом не было ничего — ни веранды, ни пристроек, землю покрывала только редкая трава, выглядевшая пепельно-серой. Дверь была неровно посаженной, перекошенной, оставляя большой зазор между ней и порогом. Опустив взгляд вниз, она увидела, что из этой щели на землю стекает глянцевая чёрная жидкость. Она пожалела, что этот мир лишён цвета. Она бы… Она поняла и так. Мгновение спустя она просто знала. Кто-то внутри этого дома истекал кровью. Деревья за спиной таращились на неё сотнями глаз.

***

Доктор проснулась, чувствуя ещё более сильную жажду и ломоту во всём теле. Несмотря на то, что она лежала, она продолжала ощущать головокружение и тошноту. Она со стоном перевернулась на живот и застыла. С телом было что-то не так, ужасно не так. Неправильность чувствовалась всё сильнее, и Доктор не могла понять её природу. Она никогда не испытывала ничего подобного. Она села и моргнула несколько раз, надеясь, что комната перестанет плыть перед глазами. Доктор подняла подол рубашки до груди, щурясь, чтобы сфокусировать зрение. Её живот стал ещё больше, круглее и выпирал сильнее. Она сглотнула густую слюну, которая неприятно жгла пересохшую глотку. Доктор положила ладонь на свой живот, пытаясь ощупать его, и почувствовала, как что-то толкнулось изнутри — слабо, почти неощутимо, но с грозной реальностью. Она отдёрнула руку, словно прикоснулась к чему-то опасному. Её дыхание сбилось, на коже выступил пот, холодный, как утренняя роса. Доктор посмотрела на свою руку, словно это она была во всём виновата, затем на живот, и снова накрыла его ладонью. Биение её сердец пульсировало в ушах, дробилось и отражалось эхом, и ей начинало казаться, что где-то внутри скрываются ещё два сердца, чужие, лишние, не принадлежащие ей. Доктор дрожала, но не убирала руку с живота, надеясь, что-то движение внутри неё было ненастоящим, воображаемым, следствием циркуляции в крови того вещества, которым её одурманивали. Ей показалось. Внутри никого нет. Она ждала подтверждения своей надежды с той же страстью, с какой смертельно больной ждёт известий о лекарстве. Она вела себя не как Доктор. Доктор не тратил бы своё время на надежды, а делал бы что-нибудь. Что-то снова шевельнулось, под кожей, под тонкой жировой прослойкой, под эластичными мышцами, в новом для неё органе — матке, что-то, что поселилось в её теле, что-то, что поместил туда кто-то и дал ему время вырасти. Доктор? Она согнулась пополам, и её вырвало на пол едко пахнущей жёлтой желчью. То, что было внутри, беспокойно завозилось. Доктор тяжело дышала, из приоткрытого рта свисала ниточка горькой слюны, во рту стоял мерзкий вкус. Ощущать в себе что-то постороннее казалось противоестественным. Неудивительно, что она не опознала это ощущение — она просто не могла знать его раньше. Доктор вытерла нос, из которого по губам текли остатки рвоты, судорожно думая, что предпринять. Паника нарастала, заставляя её коротко вздрагивать всем телом — этим проклятым женским телом, способным к зачатию. Кто захотел так изощрённо отомстить? И что они поместили в неё? Первым порывом Доктор было сделать что-нибудь, чтобы избавиться от того, что внутри, от этого паразита. Она покосилась на зеркало, валявшееся на кровати в складках одеяла недалеко от неё. Мысль не успела оформиться — в замке на двери повернулся ключ. В комнату сначала заглянула, а затем зашла Мисси, брезгливо поморщившись от запаха рвоты, в своей старомодной одежде, с небрежно заколотыми в пучок волосами, с тонкими красными губами, сложенными в умилённую улыбку. Она подошла к оцепеневшей Доктор, обогнув вонючую жёлтую лужу на полу, и нагнулась над ней, протягивая руку так, словно хотела потрепать её по щеке. Доктор машинально отстранилась, не сводя с неё глаз — она боялась, что сейчас они были широко открытыми, изумлёнными, испуганными. Мисси обиженно выпятила нижнюю губу: — Что такое, дорогая? Почему ты не хочешь поздороваться со мной? Или тебе не понравился мой парфюм? Доктор стиснула руками одеяло, не в состоянии сдержать крупную дрожь. Почему она всегда упускает очевидное? Кто ещё, кроме Мисси, мог придумать и воплотить в жизнь такое? И причём здесь её парфюм? Она снова пожалела, что новое тело было таким тщедушным и слабым, таким очевидно старым. Мисси тоже была худой, но жилистой и не такой хрупкой, как она. Доктор покосилась на зеркало второй раз, и для Мисси это не прошло незамеченным. Она аккуратно взяла его в руки, посмотрела на себя, и поправила выбившуюся из причёски прядь: — Ты уже видела себя, не так ли? Нравится? Я старалась, — последнюю фразу Мисси произнесла, комически приподняв брови. — Сколько ты меня уже здесь держишь? — процедила Доктор, отчаянно желая, чтобы они были, как и прежде, на равных. Сейчас она, полураздетая, ослабевшая от жажды и голода, со слезящимися глазами и кружащейся от токсина головой, представляла собой жалкое зрелище, и определённо не была готова к новой встрече со своим самым давним врагом. Мисси отложила зеркало и всё-таки потрепала её по щеке, больно ущипнув алыми ногтями: — Хочешь прогуляться? Понимаю. Тебя всегда было трудно удержать на одном месте, — она потянула Доктор за запястье, помогая подняться на ноги. — Но сначала тебе нужно подкрепиться. Тебе, и… — Мисси нежно похлопала её вздувшийся живот. — Что там? Что ты со мной сделала? — Доктор попыталась высвободить свою руку, но покачнулась и чуть не упала. — Ш-ш-ш, тише… Я не хочу, чтобы он пострадал, — она присела на корточки и прижала ухо к животу Доктор. — Как ты, малыш? Она ведь ничего не успела с тобой сделать? — Я избавлюсь от него, — Доктор ощущала, как горит лицо — от злости и унижения. — Я избавлюсь от… этого при первой же возможности. Мисси выпрямилась и шутливо погрозила ей пальцем: — Не слушай её, мой сладкий. Она просто устала и не знает, что говорит. С тобой ничего не случится, обещаю. Пойдём, — уже суше обратилась она к Доктор. — Тебе надо поесть. Доктор сделала первый неуверенный шаг и снова потеряла равновесие. Мисси подхватила её под локоть, притянула к себе и прошипела на ухо: — Ты ничего с ним не сделаешь. Ты будешь беречь его, будешь вести себя разумно и послушно. Поверь мне, у тебя будет отличная мотивация. Она ласково улыбнулась Доктор и потянула её за собой. Доктор постаралась быть как можно более внимательной, несмотря на всё ещё спутанное сознание. Дом, в котором её держали, был небольшим — её комната находилась со стороны торца, в конце короткого коридора, который раздваивался в конце. Слева был вход и  дверь, справа — ещё одна приоткрытая дверь, сквозь которую были видны очертания ведущих вниз ступенек. В конце этого ответвления находилась комната, большую часть которой занимал накрытый стол. От проникающего сквозь щели между досками с улицы воздуха у Доктор всё сильнее кружилась голова. Дом не выглядел жилым — кое-где на стенах и потолке виднелись следы мха, от пола поднималась сырость, заставляя Доктор покрываться мурашками. В ушах у неё шумело, словно она опускалась на дно реки. Царившая вокруг влажность составляла странный контраст с духотой её комнаты. Она вспомнила ощущения из своего последнего сна с чудовищными деревьями. Что-то смотрело на неё со всех сторон, она краем глаза улавливала движение, недоступное прямому взгляду. Это были не только деревья. Что-то другое притаилось там, изучало её. Что-то большое, цельное. Смотрело, но без глаз… Мисси что-то мурлыкала под нос, пока вела её вперёд. Они миновали окно, открывавшее вид на лес вокруг. Доктор взглянула на него мельком, но заставила себя присмотреться внимательнее. Она не могла быть полностью уверена, учитывая её состояние, но, по всей видимости, это был тот же лес, что она видела в своих снах. Деревья стояли плотно друг к другу, их ветви сплетались, боролись за солнечный свет и пространство, некоторые стволы успели срастись, образуя безумные раздваивающиеся фигуры. Птицы радостно щебетали, но ни одной из них не было видно. Лес выглядел так, словно его сажали с целью создать непроницаемую стену. Конечно, это не преграда для… — Где моя ТАРДИС? — спросила Доктор со всей возможной в данный момент резкостью. Мисси повернулась к ней и преувеличенно театральным жестом поднесла палец к губам. Доктор упрямо прикусила губу. Что же, сейчас она неспособна на решительные действия. Пожалуй, ей надо переждать, выяснить обстановку до конца и выработать план. Из приоткрытой двери комнаты впереди доносился запах еды, и Доктор судорожно сглатывала предательски выделяющуюся слюну. Оказавшись внутри, она заставила себя оторвать взгляд от аппетитно пахнущих блюд на столе, накрытом потёртой синей скатертью, и постаралась увидеть и запомнить как можно больше из обстановки. Комната выглядела такой же полузаброшенной, как и все остальные, и, видимо, использовалась в качестве кладовой или склада. Большинство предметов либо сгнили, либо рассыпались в труху, и определить, что они из себя представляли раньше, было невозможно. Но кое-что, хоть и заросло паутиной, осталось вполне узнаваемым: деревянные ящики, ржавый садовый инвентарь, колесо с дырявой шиной… У дальней стены поблёскивало что-то стальное, острое, опасное — до странного новое в этой разрухе. Бритва? — Присаживайся, — Мисси церемонно выдвинула для неё стул и заняла место напротив. — Сейчас я позову нашу… Гувернантку? Горничную? Не помню точно, как называется это ремесло. Она ведь была однажды гувернанткой, не так ли? Доктор замерла, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Мисси с нарочитой торжественностью взяла со стола крохотный колокольчик — покрытый пятнами ржавчины и потемневший — и тряхнула им, произведя слабый дребезжащий звук. Из коридора донеслись глухие шаги — кто-то сначала поднялся по лестнице, а затем прошёл по скрипящему полу Доктор смотрела на полинялую скатерть, не моргая и боясь оглянуться. — А вот и ты, Клара, — Мисси сделала повелительный жест рукой. — Будь так добра, поухаживай за нами. Шаги раздались снова — тяжёлые, совершенно не похожие на лёгкую поступь Клары. Доктор не решалась смотреть, но поневоле, краем глаза, улавливала отдельные детали. Клара была одета в лёгкое зелёное платье и грубоватые на вид ботинки, её ноги были обтянуты чёрными непрозрачными колготками —, но всё было грязным, неряшливым, ботинки — запылёнными, в колготках зияли дыры, а порванное платье свисало с одного плеча. Его ворот был покрыт тёмными пятнами, на шее над ним виднелись красные потёки. Она не могла заставить себя посмотреть на лицо Клары, которая двигалась, точно во сне, медленно, словно плохо смазанный робот. Она подошла к столу, нелепо печатая шаг, как солдат, и начала снимать с тарелок металлические крышки — наполовину оплавленные, покрытые копотью, будто их вынесли с пожарища. Клара наклонилась, поднимая очередную крышку короткими, рваными движениями, и на скатерть упали две капли, расплываясь по ней тёмно-багровыми каплями. Доктор мысленно чертыхнулась, проклиная себя за трусость, и посмотрела на лицо Клары. Оно не изменилось. Изменилось то, что его окружало — на уровне скул в плоть были погружены две металлических трубки, соединявшиеся на затылке, до боли напоминавшие устройство киберлюдей. Среди поредевших волос, выдранных целыми клочьями, виднелись скрепляющие их тонкие штыри — их было пять или шесть, размещённых на равных расстояниях друг от друга и закрывавших голову Клары от лба до затылка. Белки глаз Клары стали тёмно-красными от сгустков крови из лопнувших в них сосудов, лицо напоминало стальную маску — без эмоций, без выражения, без тени мысли. Закончив с крышками, она шагнула назад и замерла, вытянув руки по швам, не моргая и не обращая никакого внимания на текущую по лицу и шее кровь. Больше всего сейчас Доктор хотела подойти к ней, изучить, исправить то, что с ней сделала Мисси, узнать, обратимо ли это, но это было совершенно невозможно. Мисси наблюдала за ней исподтишка, наливая в её бокал золотистую жидкость, отливающую в отдельных лучах бледного солнца мутно-жёлтым цветом, похожим на цвет мочи. — Что-то не так? — поинтересовалась Мисси, доброжелательно растягивая уголки рта — улыбка обнажала не только зубы, но и дёсны. Доктор взглянула на Клару еще раз и заставила себя отвернуться. Вот и мотивация. Она испытала острый приступ ненависти к существу внутри неё — существу, на которое обменяли Клару, фактически убив её. Мысленно Доктор пообещала ей исправить всё как можно скорее. Что же случилось? Она не помнила ни как попала сюда, ни момент регенерации, ни то, как в неё поместили эту тварь. Она должна вспомнить. От напряжения у неё заломило виски. — Ты должна поесть, чтобы он набирал силу. Доктор машинально взяла что-то с ближайшей тарелки, — голод отступил. Вкуса она не ощущала, и с трудом прожевала и проглотила первый кусок, спросив: — Кто он? — О, он очень, очень важен, — неопределённо ответила Мисси, отпивая золотистый напиток. — Он призван исправить все ошибки и начать всё с чистого листа. Он… Или она. Мисси игриво хихикнула и прикрыла рот рукой, словно и так сказала слишком много. Доктор потянулась за своим бокалом, понюхала наполнявшую его жидкость и брезгливо отставила в сторону: — Что ты сделала с Кларой? — Всего лишь немного усовершенствовала её под наши новые нужды, — Мисси потянулась и нежно похлопала её по руке. — Не нервничай, это вредно для него. Съешь ещё что-нибудь. Вся еда по вкусу казались одинаково похожими на картон. Клара стояла рядом, не шевелясь и не дыша, глядя прямо перед собой, словно выставленный в качестве скульптуры забальзамированный труп. Отщипнув по куску от каждого блюда, Доктор демонстративно встала, чувствуя себя немного лучше. Мисси поспешила к ней, чтобы отвести обратно в комнату, придерживая за локоть, словно та была хрупким и при этом крайне неосторожным созданием и могла, запнувшись, рассыпаться на тысячу осколков. Доктор исподтишка оглянулась на Клару в последний раз, прежде чем Мисси захлопнула за ними дверь. Оказавшись в своей комнате, своей тюремной камере, Доктор ждала, что Мисси уйдёт, и желала этого так же сильно, как до этого желала увидеться с любым разумным существом, даже со своими похитителями. Доктор двинулась к кровати, но Мисси придержала её сзади, оглаживая её плечи и руки, утыкаясь носом в её шею там, где начиналась линия волос. — В своём предыдущем теле ты избегала меня, не давала прикоснуться, словно брезговала мной… Правда? — руки Мисси потянули вверх подол её рубашки, и Доктор невольно передёрнулась. — Ты и сейчас брезгуешь мной? Доктор не знала, что ответить. Прикосновения Мисси не стали приятнее — они были горячими, сухими, похожими на касания крыльев насекомых, сотканных из пламени. Тогда она могла позволить себе оттолкнуть её — у неё была ТАРДИС, звуковая отвёртка, с ней была Клара… Сейчас она лишена всего этого, а Клара выступала в роли заложницы — беспомощная, искалеченная, но ещё не мёртвая. Долго ли Мисси будет сохранять её жизнь, если Доктор будет открыто сопротивляться? Да и сможет ли она сопротивляться? Мисси провела ладонями по её узким бёдрам, обхватила набухший живот и слегка покачала Доктор из стороны в сторону, будто ребёнка: — Сейчас всё изменилось, Доктор. И мы — мы сами изменимся и сможем изменить прошлое, снова вместе, снова единое целое, как и раньше, одна душа, один разум, одна плоть… Её ладонь скользнула по лобку Доктор, спустилась ниже, в складку между больших губ, и Доктор качнулась, потеряв равновесие от этого прикосновения, так непохожего на её собственное, изучающее и бесстрастное. Мисси массировала, поглаживала, проникала внутрь, пребывая в чём-то вроде транса, но при этом не опуская обхватывавшую талию Доктор руку. Существо внутри снова пошевелилось, перевернулось, будто устраивалось поудобнее, реагируя на действия Мисси. Доктор оглушённо подумала, что оно словно бы получает удовольствие от того, что она чувствует себя униженной и беспомощной. Ладонь Мисси круговыми движениями поглаживала её живот, и то, что было внутри, толкалось, словно стремясь прорваться наружу — к ней.