Три слова

День сменялся ночью. Джон мог различить смену времен суток только по узенькой щелочке под дверью: сейчас она потемнела и стала совершенно не различима, потерялась в глухой черноте. Наступала ночь… пятая по счету с того момента, как Джон угодил в историю. Очень нехорошую историю, возможно, последнюю в жизни. Ночь, погасившая единственный луч света в его темнице, не принесла с собой облегчения. Жара никуда не делась, дышать свободнее не стало. Спертый, пропитанный запахом давно немытого тела воздух вдыхался так же непросто, как в жарком мареве дня. Джон был в плену. Пятый день, если считать по периодичности затухания единственного источника света — маленькой щели под дверью. Как его угораздило так влипнуть? Джон не думал об этом. Не корил себя за то, что после смерти Шерлока принял единственно верное решение и вернулся в горячую точку, туда, где солдаты Британской Армии продолжали воевать, ежедневно ходили по грани, заглядывая смерти в лицо, и случалось, что умирали. Сейчас был не Афганистан, Ирак… В этот раз воевать довелось не долго. Джон рвался в бой, пытаясь заполнить разрушающую пустоту, разраставшуюся в нем с уходом Шерлока, заглушить тоску. Капитан Уотсон не мог усидеть на месте, он отчаянно лез в самое пекло, в эпицентр кошмара, имя которому — война. Джон плевал на свист пуль, на то, что в нескольких метрах от него рвутся снаряды… На то, что теперь его враги совершенные безумцы и фанатики. Так было легче, через раненую душу снова рекой потек адреналин, смывая ночные кошмары и боль. Сослуживцы удивлялись такому мужеству, некоторые завидовали бесстрашию капитана Уотсона. Молодежь открыто восхищалась своим капитаном, гордилась. Те, кто постарше, не одобряли. Были и те, кто понимал, зная о причинах, побудивших Джона Уотсона вернуться в армию — Шерлок Холмс являлся довольно популярной и известной личностью во всей Англии, как и его верный блогер. Джон не боялся смерти. Он и раньше видел  ее звериный оскал, но в тот момент, когда окровавленного Шерлока укладывали на носилки, Уотсон почувствовал ее дыхание на своем лице. Страшнее того мига, по мнению Джона, уже ничего быть не могло. Какое-то время после похорон доктор упрямо удерживал в себе веру в чудо. Прося небеса, мысленно взывая к гению Шерлока, Джон надеялся… Но когда прошел год, тонкая нить надежды, на которой Джон Хемиш Уотсон висел над серостью и беспросветностью своей жизни, порвалась. ОН был близок к тому моменту, когда вот-вот вернулась бы хромота, а взгляд все чаще падал на ящик письменного стола, в котором пылился старый армейский друг. Джон отправился воевать, чтобы не опуститься до позорного самоубийства. В плен он попал во время развед-броска. Джон вел небольшой отряд таких же отчаянных ребят, как и он сам. Их накрыло далеко от дислокации остальных частей. Внезапно. Ночью. Помощь не могла успеть физически. Противник действовал молниеносно. Маленький отряд расстреляли фактически в упор. Джон выжил один. Он клял судьбу за то, что та не смилостивилась и не забрала не важную ему жизнь наряду с остальными, оставив в плену, на поругание врагов. Его опять ранило. На этот раз пуля попала в ту самую проклятую ногу. Джон просил добить его, но темные тени, бесшумно сновавшие вокруг него, не отвечали. То ли не зная английского, то ли не желая разговаривать с неверным. Капитана скрутили, грубо перевязав раненую ногу, забросили в кузов грузовика и, надев на голову пыльный мешок, увезли в неизвестном направлении. Дороги Джон не помнил, сколько его везли, он не представлял, так как несколько раз терял сознание. Очнулся же плененный капитан в темном убогом подвале, там, куда не заглядывало солнце, и только раз в сутки заходил один из похитителей, оставляя бутыль грязной, пахнущей тиной воды и немного хлеба. С пленником не разговаривали, от него ничего не требовали, казалось, о нем вообще позабыли, чему Джон был только рад, прекрасно зная, что в этих краях делают с пленными — публичное обезглавливание было не самой страшной перспективой. Пять дней… Пять ночей… Он лежал на земляном полу, мучась от боли в ноге, которая воспалилась, иногда проваливаясь в тяжелый лихорадочный сон. Когда же Джон не спал, то просил бога о скором конце. В минуты просветления, когда красная боль отступала, Уотсон, глядя в темноту, улыбался думая о своем друге. Чем бы не закончилась эта скверная история, Джон наверняка знал только одно — совсем скоро он снова увидит Шерлока. И не страшно, если эта встреча произойдет в аду, хуже чем здесь и сейчас уже ничего быть не может. Еще чуть-чуть - и они снова будут вместе. Вместе… И возможно там, посреди пылающего ада, Джону достанет-таки смелости признаться Шерлоку в том, что тот самый важный человек в его жизни и после нее. Так глупо и больно было оттого, что Уотсон не отважился на это раньше. Столько было случаев… Или когда Шерлок прощался с ним, стоя на краю крыши. Джон смолчал. После проклиная себя за малодушие и страх. Ночь совершенно стерла тонкую полоску света, погрузив мир в темноту. Джон закрыл глаза, снова мучимый болью. Где-то вдалеке послышались рваные трели автоматных очередей. Выстрелы… Уотсон приподнялся на дрожащих руках и вслушался. Все, что происходило за пределами его темницы, не слишком волновало, так как Джон был уверен, что его считают погибшим, отсутствие тела в этой стране ни о чем не говорит. Весь отряд капитана Уотсона был перебит, то, что тело самого капитана не обнаружилось, вряд могло стать поводом для спасательной операции, а на лагерь могли напасть местные активисты. И все же. Снаружи явно что-то происходило. Крики, глухой шум, похожий на звук приземляющегося вертолета… выстрелы… Джон напрягся и постарался забиться в самый дальний угол своего подвала. Резкий удар был похож на гром среди ясного неба, за ним еще один. Дверь распахнулась, впуская в темницу немного свежести. Яркий луч прорезал тьму и стал шарить по маленькому помещению, пока не уперся в сжавшегося в углу капитана. — Сэр, я нашел его! — крикнул в темноту молодой голос с легким шотландским акцентом. Джон вздрогнул, услышав родную речь. Яркий свет слепил его, и разглядеть вошедшего было невозможно. Однако Джон видел, что в дверях застыл высокий человек, державший в руке фонарь. Парень с акцентом снова крикнул: — Он жив! Не прошло и пары секунд, как в клетку Джона ворвалась черная стремительная тень. — Дайте свет, быстро! — скомандовал пришелец, опускаясь перед доктором и вглядываясь в изможденное лицо Уотсона. — Джон… Джон вздрогнул. Голос принадлежал Шерлоку. Сколько раз в той прежней и счастливой жизни, Уотсон слышал это «Джон». Иногда его имя произносилось рассерженно, иногда с раздражением, бывало и вопросительно, иногда со смехом, сейчас же… оно звучало тревожно. Человек, сидевший перед Джоном, рывком снял тяжелую каску, а затем стянул прикрывающую лицо ткань, и голос обрел владельца. В ослепительно-белом свете фонаря Джон увидел знакомые черты: внимательные серые глаза блуждали по лицу доктора, оценивая состояние Уотсона, полные губы сосредоточенно поджаты, скулы заострились еще сильнее, и кожа стала немного другой. Лицо детектива непривычно покрывала бронза загара. Джон вздрогнул и оторвался от созерцания Шерлока, когда прохладная ладонь легла на его горячий лоб. Пальцы второй руки Холмса уже считали участившийся пульс. Джон молчал, задохнувшись от неожиданности и нереальности всего происходящего. Он снова жадно разглядывал загоревшее лицо детектива, слишком живое для человека, который уже больше года похоронен на центральном кладбище Лондона. Твою же мать… А еще волосы… Кудри гения были коротко острижены, они больше не спадали на лоб непослушной челкой. Не было шарфа, пальто, и надменного заумного вида — всего того, что делало образ Шерлока Холмса притягательным и неповторимым. Сейчас гений был облачен в стандартную форму британской армии, но без знаков отличия, дополнял картину бронежилет. Однако это был Шерлок Холмс собственной персоной. Живой и взволнованный. Холмс поправил закрепленную в ухе гарнитуру и коротко приказал: — Будьте готовы, мы выходим, прикройте нас. Нужен врач… А после, сильнее сжав запястье доктора, Шерлок тихо произнес: — Джон, ты меня слышишь? Уотсон молчал по-прежнему, не в силах произнести ни слова. Прежний мир распадался на куски на глазах потрясенного Джона и тут же восстанавливался обратно, уже другим, совершенно живым и полным красок, заливая все вокруг яркими эмоциями, самой сильной из которых была гневная радость. — Джон! С тобой все в порядке? — Шерлок тряхнул доктора за плечо и почти крикнул. — Отвечай! — Сукин сын… — глухо прорычал Джон, делая слабую попытку подняться, и тут же снова упал, подкошенный болью в ноге. — Значит, в порядке, — тихо хмыкнул Шерлок, коснувшись вдруг ладонью горячей щеки Уотсона, — я вытащу тебя отсюда, мы вернемся в Лондон, на Бейкер-стрит и больше никогда, слышишь, никогда, я не оставлю тебя без присмотра… — Иди к черту… — зло выдохнул Джон, и вдруг, вспомнив свои мечты о встрече с Шерлоком в аду, хрипло рассмеялся, вызывая тем самым неподдельную тревогу на лице детектива. Джон продолжал смеяться, когда Шерлок и шотландский паренек, который его нашел, подхватили капитана Уотсона под руки и потащили к выходу из темницы. Смех, вырывающийся из пересохшего, иссушенного жарой горла больше походил на скрип, легкие драло, но Джон все никак не мог остановиться. И это было замечательно. С этой болью, с этими лающими звуками из него выходили все те страдания, которые Джон скопил в своей душе за прошедшие полтора года. Смех был очищающим. Уотсон смеялся, пока они быстро пересекали темную улицу богом забытого поселка и пригнувшись, бежали к готовому взлететь вертолету. Смеялся, несмотря на то, что каждое движение взрывалось в нем жгучей болью в раненой ноге, не обращая внимание на то, что пришедшие с Шерлоком солдаты смотрят на него, как на безумца, пусть… Сейчас этот смех был подобен волшебному эликсиру, он возвращал к жизни Джона Уотсона, придавал ему сил. Когда же они оказались на борту вертолета, и сильная стальная птица легко взмыла ввысь, оставляя позади плен, боль и скребущую душу тоску, Джон наконец-то заставил себя заглянуть в глаза сидящего рядом взволнованного библейского чуда. Шерлок тревожно на него поглядывал из-под низко надвинутой на лоб каски и молчал, вероятно, боясь спровоцировать новый приступ истерики. Рядом суетился врач, обрабатывающий рану и вколовший капитану Уотсону массу различных препаратов, среди которых, вероятно, было и успокоительное. Боль почти ушла, уступая место покою. — Ну и? — громко спросил Джон, перекрикивая рев вертолета. Он нахмурился, всем своим видом показывая, что желает получить некоторые разъяснения прямо сейчас, и плевать на свидетелей. — Что это было, Шерлок? Ты умер … — Эммм… это долгая история … — крикнул в ответ Шерлок, отводя взгляд и сосредоточенно изучая обшивку вертолета, — а если коротко — я жив. И я едва не опоздал спасти тебя… — Паршивец! — из последних сил напряг голосовые связки Джон, силясь спрятать улыбку. — Я не просил спасать меня, я мечтал о скорой встрече с тобой в аду. Шерлок удивленно вскинул брови, так что они почти исчезли под каской. — С чего бы мне попасть в ад? — Потому что ты самый невозможный засранец на этом свете, — улыбнулся Джон и устало прикрыл глаза. Теперь все было хорошо. Джон под действием лекарств засыпал, без сожаления думая о том, что его очередная служба закончилась. Он размышлял о том, что скоро снова вернется в Лондон, на Бейкер-стрит 221 Б, и рядом с ним будет самый удивительный человек на этой планете, тот, кто играючи вернулся из ада, не дождавшись в преисподней своего блогера. Шерлок… Джон улыбнулся, чувствуя на своем запястье теплоту пальцев Шерлока. Холмс застыл рядом, не желая отходить от доктора ни на шаг. Сторожил, словно Джон был для него важен, очень важен. И прежде чем окончательно уснуть, Уотсон пообещал себе, что завтра он обязательно скажет детективу все то, что не было сказано в прошлой жизни, больше он не испугается и не упустит подаренного судьбой шанса произнести три простых слова. Всего три.