Разноцветные стекляшки

Сене тридцать, он взрослый успешный человек. Работа, жена, двое детей и, вроде как, всё хорошо. Сеня не спит вот уже которую ночь, потому что боится закрывать глаза. Перед внутренним взором стоят его ученики, шестнадцатилетние мальчишки, увлеченные друг другом, горящие. Они поразительно похожи на них с Кириллом — и от этого старательно спрятанные в угол сознания воспоминания возвращаются. В гостиной темно, он не включает свет, только молча выходит на балкон. Распахивает окно и достает из кармана красный мальборо, ничуть не изменившийся за двенадцать лет. Вот только он сам за это время изменился так, что не узнать. Прикурив, он выдыхает горький дым в окно. С Кириллом они познакомились на его, Сени, первом курсе, и сразу же сошлись, начав близко общаться. Эксцентричный, слегка истеричный гений-композитор и самый обычный вокалист, они были самым обсуждаемым тандемом в училище. Кирилл — Кастор, как он просил себя называть — тонкий, бледный, седой в свои двадцать, отчетливо напоминал всем Фредди Меркьюри. Гений в своем деле, провокатор, он даже волосы носил как молодой Фред. Сеня прекрасно знал, что они похожи больше, чем можно думать — вот уже пять лет, как у Кира диагностировали ВИЧ. Да и в постели он предпочитал парней. Кому, как не ему, это знать? Они провели вместе совершенно волшебные десять месяцев, за это время изучив характер, привычки, жесты; буквально вросли друг в друга. И, надо сказать, некоторые Касторовы привычки у него были до сих пор. Сеня бесшумно хмыкает и закуривает вторую. Эмоции за столько лет улеглись, но он до сих пор помнил, как пришел в квартиру и нашел любимого человека в петле. Зато два месяца после этого из памяти словно ластиком стерли, не оставив следов. Записки до сих пор хранились у него — и общая, и та, что была лично для него. Он прикрыл глаза, воскрешая в голове образ своей первой (и единственной) любви. Как Кир писал что-то в огромной нотной тетради, обложившись книгами; как танцевал в клубе в обтягивающих штанах и белой рубашке; дарил цветы после каждого его выхода на сцену; рассказывал про звезды, сидя на балконе; целовал по вечерам, сидя на подоконнике; слушал его пение как откровение или признание в любви. Глубоко затянувшись, он прицельным щелчком отправляет окурок за окно и щурится на рассвет. Сене тридцать, и он давно мертв внутри.