Машина цвета валентино

— Тьфу ты Господи, развелось алкашни! Сгорбленная пенсионерка в синем платке брюзгливо сплюнула под ноги пьяному студенту. Тот сидел сильно развалясь на лавочке и без стеснения пил водку прямо так, из горлышка. — Я, гражданка, не алкаш. Я с поводом пью, — начал было оправдываться он, но старуха, всем своим видом выказывая отвращение, не стала его слушать и поспешила к троллейбусной остановке. Студент, который, между прочим, звался Гилбертом, только меланхолично пожал плечами, запрокинул голову, допивая водяру, и тяжело поднялся, оглядываясь в поисках ближайшего ларька. На глаза попалась бело-синяя вывеска бутербродной У <<Бонифация>>. Туда-то он и направился. *** В пивной визжало радио, разило алкоголем и сушеной рыбой. Был еще день, оттого народу было хари четыре. Двое спорили о футболе у автомата, один, как выражаются классики, "мочил в кружке нос — большую сливу". Еще один, местный бомбила Брагинский, топтался у прилавка. Иван был сконфужен. Он еще раз пересчитал мелочь, блестевшую на ладони. Мужчине не хватало ровно 10 копеек для того, чтобы стать обладателем высокой кружки с Жигулевским. Иван зыркнул на посетителей, оценивая, у кого бы стрельнуть десяточку. Взгляд пал на только что вошедшего доходяжного студента, до ужаса пьяного и в драной олимпийке. Гилберт доплелся до прилавка, попросил себе пива и закуски, и тут его окликнул бархатистый баритон. — Не одолжишь, по-братски? Студент механически кивнул и сунул руку в карман: — Сколько? — Да мне б 10 копеек. На кружку, понимаешь, не хватает. Тем временем великолепная женщина Алена в накрахмаленном белом фартуке и с необъятным задом поставила на прилавок бутылку и тарелку с обколотыми краями. Гилберт расплатился и обратился к Ивану: — К черту ваше Жигулевское. У меня вот что есть. Выпьем? И пацан показал на горлышко водочной бутылки, торчащей из кармана. Иван, хоть и не имел в роду своем евреев, от халявы отказываться не собирался. Мужчины заняли стол у засиженного мухами окна с голубоватой занавеской. Студент разлил до половины по кружкам пиво, из-под стола долил водкой. — Ну, тяпнем. Иван чокнулся, выпил. Смерил скептическим взглядом новоявленного собутыльника. Вид у него был дерьмовый. Налицо личная трагедия. Девчонка его бросила али финансово прогорел. А может и умер кто, господи упаси. Мужчина закусил бутербродом с колбасой и спросил: — Как тебя звать? — Гилберт. — Немец, что ль? Я, вот, Иван. — Батя немцем был. Из ГДР сюда приехал. А мамка — русская. — Ишь как. Страшная штука — любвя. Иван криво ухмыльнулся, вытянул из кармана пачку явы. Закурил сам, отфыркиваясь от едкого дыма, предложил студенту. Тот жестом отказался. — Да какое там. По залету все. Брагинский затянулся сигаретой, не зная, о чем еще спросить. Взгляд мужчины остановился на Гилбертовских руках. Кожа мягкая, пальцы тонкие, без мозолей. Нерабочие это были руки. — Ты, брат, студент? Бальшмидт снова отхлебнул из кружки, поморщился и с пьяной тоской в голосе сказал: — Бывший студент. Только сегодня взашей выпроводили. Вот — праздную. Брагинский сочувственно покачал головой, положил тяжелую руку на плечо собутыльника. — И за что тебя? Пьянствовал, небось? А может девок в общагу водил? Гилберт угрюмо пробормотал: — Профессору философии харю набил… — За что? Студент ответил хмуро: — За истину. Иван расхохотался, а потом громко объявил, что за такое надо выпить. Мужчины стукнулись и опрокинули кружки, выпивая содержимое залпом. *** Вечер топил Москву в сизом полумраке. Зажигались янтарным светом окна. Пивная «У Бонифация» полнилась людьми. Ввалились рабочие с соседней стройки, громко балагуря и повсюду оставляя запах бетонной пыли и пота. Два интеллигента с кислыми лицами лакали дрянной коньяк у стойки. Бальшмидт, упитый вусмерть, красный как рак и взлохмаченный, стукнул по столу, продолжая разговор: — Иван. А тебе не кажется, что мы в этой жизни что-то упускаем? Брагинский был занят наливанием водки и ответил не сразу: — Жизнь отвлекает меня от пьянства. Это я точно знаю. — Да не, не то. Вот ты в детстве читал Всадника без головы? — Ну читал. — А не задумывался, почему, когда тебе исполнилось 20 — ты пошел на завод, а Морис — гулять, стрелять койотов и упиваться любовью красотки Луизы? Где, черт подери, мой гнедой конь, кольт и дочка плантатора?! Иван опрокинул стопку. Начал размышлять, беззвучно шевеля губами. Наконец выдал глубокомысленное «гм». — Зато у нас Советский союз. И коммунизм скоро наступит. — Да тьфу на тебя. Жизнь потеряла краски и смысл, а ты о союзе. Ду-урак! Было далеко за полночь, когда дверь питейного заведения захлопнулась за спинами друзей. Гилберт упирался плечом в плечо Брагинского, они шатко и валко брели по ночному парку. — Ты, брат, пьян совсем. Где живешь-то? — Я на Тушинской! Дом 10, квартира 2! — Эк занесло тебя. Метро уже не ходит. Иван перехватил пьяного студента под ребра и, нетрезво шатаясь, побрел по дорожке. Горели фонари, деревья, по-осеннему желтые, шумели лысеющими ветками, а воздухе пахло сырой землей и ночью. Они вышли через главные ворота Горьковского парка, перешли мост через Москву-реку. Долго брели, петляя по дворам. Мимо круглосуточного магазина "Продукты", высокого забора, заставленного мусорными мешками зеленого бака, и, наконец, скрылись за облупленной дверью подъезда № 2. *** Иван долго возился с ключами - никак не мог попасть в замочную скважину. В подъезде половина лампочек была выбита, да и руки дрожали от выпитого. — Ура! — тихо возликовал Брагинский, наконец открыв дверь. Из квартиры пахнуло котлетами и освежителем воздуха с ароматом сирени. — А теперь пошли. Только тихо. И они с немцем прошмыгнули в коридор. Света зажигать не стали. Так, впотьмах, добрались до тахты, не разуваясь ухнули на нее и заснули, по-родственному обнявшись. *** Мужчина лет 20, с польским акцентом и в выцветшем, как у престарелого лесбияна из восточного Амстердама, халате наклонился над Иваном и тряс его за плечо: — Где машина, алкаш? Куда ты нашу копейку дел? Брагинский мычал что-то оправдательное, морщился, пытаясь понять, чего от него хотят. Мужчина в халате упорствовал: — Пропил ее? Говори, сволочь, пропил машину?! Иван, наконец, допетрил: — У Натахи стоит. У ней стучит что-то, я отвез. Пусть Орлова ее посмотрит. Феликс Эдмундович, а Феликс Эдмундович. Принеси водички, пожалуйста. Феликс только всплеснул руками, но ничего не сказал. Ушел на кухню — за водой. Брагинский потер глаза, сел на тахте. Заметил проснувшегося Гилберта и радостно хлопнул его по плечу: — О, философ! Жив? — Вот умер человек. Кладем его в могилу, — оскалился бывший студент в ответ. Вернулся лесбиян с двумя стаканами воды. Гилберта он оглядывал долго, оценивающе. — Это кто? — Это Гилберт. Он свой человек. — У тебя каждый случайный собутыльник — свой человек. — Этот не такой. Он философ. Студент. Человек науки и искусства. — А еще красавица, спортсменка, комсомолка — вставил свои пять копеек Бальшмидт и протянул Феликсу руку: — Гилберт Бальшмидт. Будем знакомы. Молодые люди обменялись рукопожатием, Иван одобрительно и по-отечески потрепал обоих по головам. — А теперь идем опохмеляться, голова болит что пиздец. *** Втроем прошли на замызганную кухню с грязно-голубыми стенами. Под потолком паутина бельевых веревок. Кухонные тумбы покрыты изодранным клеенками ядовитых расцветок. Большая газовая плита, от которой по стенам ползут трубы-змеи, залита старым жиром, раковина поржавелая и сколотая, а на трехногом столе хрипит радио, накрытое вышитой салфеткой. — Ну, Гилберт. Будь как дома, — радушно улыбнулся Брагинский. Феликс фыркнул. Брагинский щелкнул переключателем радио, полез в холодильник. Перед Гилбертом образовалась банка с капустным рассолом, Иван предпочел опохмеляться пивом. Поляк хмуро на них посматривал и курил. От запаха табака Гилу захотелось блевать. Ведомый, судя по всему, тем же чувством отвращения, Брагинский встал, открыл форточку и, забрав у Феликса сигарету, выкинул ее в окно. — Э, блять. Нажрались как черти, а теперь эксплуатируете! Тотально охуели! — Не бузи. Забыл, как в прошлую среду на бровях домой пришел? — нахмурился Иван. Поляк заткнулся. Видимо признал справедливость замечания. На маленькой кухне воцарилось молчание. — Тут, кстати, Слон заходил, — вдруг вспомнил Лукашевич. — О, и чего? — Брагинский вертел в руках пустую бутылку из-под пива. Поляк покосился на пруссака. Иван нетерпеливо фыркнул: — Ну? — Спрашивал, когда бабло вернем. Мужчина поставил бутылку на стол, посерьезнел: — Значит, пора выезжать. — Пше. Вдвоем? Рук тотально не хватает. — Вон, философа возьмем. Он только вчера приключений жаждал. Гилберт,который до того момента тихонько лакал свой капустный рассол из банки, закашлялся. — Ась? — Чо, студент, пойдешь с нами третьим? Бальшмидт почувствовал, как быстро забилось сердце. Вот он переломный момент, когда жизнь обретает смысл, когда нужно сказать да, бездумно шагнуть в водоворот событий. Сейчас или никогда! — Пойду. А куда? Иван ухмыльнулся Феликсу: - Говорю же, свой человек. Потом повернулся к Гилберту: - Вписывать свое имя в историю и зарабатывать свой первый миллион, вот куда.