Цветы и камни

      В баре Линдблюма завсегдатай хмельных посиделок после бурного дня театрально-воровской деятельности сосредоточенно смотрит на собеседницу, чей воинственный облик вкупе с наполненным алкоголем гранёным стаканом в когтистой руке вызывает очевидный когнитивный диссонанс.       Анна? Мэри? Джоан, точно? Да, помню! Эллис?..       — Это так на тебя похоже, — грустная усмешка в зверином оскале. Нет, не хищная, а… уставшая? Алкоголя в стакане становится значительно меньше с новым глотком, а усталости, кажется, только больше.       — Ты не вспомнишь, — смотрит искоса из-под шляпы и сама называет имя.       — Да, я помню! Фрейя… — прищуривается, вглядывается — правда помнит? — и хвост за спиной извивается почти виновато. Как котёнок какой-то, и что с него взять?       — Выпьешь со мной?       — Уже.       Стук столкнувшихся гранёных стаканов — каждый за что-то своё. У Зидана — неизъяснимая, призрачная тоска по дому. Настоящему. Там, где-то далеко — сколько можно бродить по причалу Линдблюма и заглядывать в глаза морю? И у Фрейи — неизъяснимое да тяжёлое, тяжелее иссыревшего камня статуй богов в Бурмеции. И ещё немного — пару полных гранёных стаканов? — и запросится на язык.       Тьфу, к чёрту.       — А принцессы живут в своих замках и неустанно расчёсывают свои длинные волосы.       Скучная жизнь у принцесс.       — А храбрые воины, одетые в сверкающие латы, защищают их ценой своей жизни, чтобы принцессы и дальше могли сидеть в самой высокой башне и расчёсывать свои волосы.       — А дракон?       — Что дракон? — Фрейя хмурится. В ладони прохладное стекло пустого — шестого? — стакана и немного разочарования. Ей казалось, Зидан не слушает. И так было даже приятнее. И уж точно привычнее.       — Воин должен убить дракона. — Он заглядывает на дно стакана, упорно ища в нём остатки жидкости. — От драконов одни неприятности.       — От тебя одни неприятности.       — Не-е-ет, — и смеётся, как идиот. — Я спаситель-похититель принцесс! И вообще неплох. Ну, скажи? Я ведь нравлюсь тебе? Немножечко? — и толкает локтём под руку, заговорщицки улыбаясь. Довольный кот. Когда хочется, чтобы все любили. Не понимаю.       — Я никогда не чувствовала себя принцессой, — вдруг срывается, и терять уже нечего. А он смотрит и всё ещё улыбается. И глаза — светло-серые, совсем юные, совсем глупые. Таких любят за всё и вечно.       — Даже в детстве? — перекатывает пустой стакан между ладонями и смотрит. Ждёт. Слушает. Правда помнит? Ему правда есть дело, что было у кого-то в детстве?       И в памяти распускаются сизыми цветами тучи над старым замком. И вечный дождь. Дом из серого камня, пещеры и гроты, застывший лик большого дракона. Сжатое в ладони древко явелина. Вечный дождь. В этом мире нет места слабости. Пусть принцессы рождаются в Александриях, под чистым небом, далеко-далеко отсюда.       — Даже в детстве мне хотелось быть скорее умирающим в битвах воином в сверкающих латах, чем скучающей в замке принцессой.       И Зидан почему-то улыбается. Добродушно так, мягко.       — Ты стала отличным воином, — и хлопает по плечу. И потом добавляет: — Только латы не сверкают, ты не Железкин, — и смеётся. Дурак. Хороший.       И Фрейя склоняет голову так, чтобы под шляпой он не заметил, как она улыбается. О другом она промолчит. О том, как странно — странно не сражаться и не держать оружие. Как будто без этого того мира, где вечный дождь — того мира не существует. И когти больно вопьются в кожу в сжатом кулаке — от бессилия. От силы, которую некуда деть, не творя смерть. Но об этом — найдётся, с кем поговорить — после. О том, как больно. И что лучше вечно сражаться, чем быть вот так. И о том, как сильно можно заблуждаться всю свою жизнь.       — Ладно, — Фрейя вздыхает, и пустой — девятый? — стакан отправляется, скользя дном по дереву, в дальнюю часть барной стойки. — Я пойду.       Он не держит — кивает и говорит:       — Свидимся.       И почему-то хочется не забыть обернуться в дверном проёме и чуть слышно – нет, пусть лучше не услышит — сказать спасибо. И ещё — до встречи.       Но она молча поднимается, оправляет плащ и полотно с четырёхцветным гербом на груди, высыпает несколько медных монет на стойку, кивает салютующему вновь наполненным стаканом Зидану и выходит из бара на мощёные улицы Линдблюма.       Светит солнце. Непривычное. Много солнца.       Пора домой?