The place of madness

— Ты серьёзно думаешь меня бросить? Сейчас, когда ты нужна мне сильнее всего? Лиз на меня не смотрит. Она опустила голову. Выглядит так, словно сейчас расплачется. Но я не могу перестать злиться, как бы не хотел. После смерти Скотта, внутри словно что-то оборвалось. Я снова тот Лиам, который бьёт кулаком в стену до тех пор, пока на ней вместе с ярким кровавым отпечатком не появляется вмятина. Тот Лиам, который заводится с пол-оборота. Тот Лиам, на которого смотрят, как на монстра. Все, кроме неё, конечно. Она больше вообще на меня не смотрит. — Я не могу, Лиам, — она шепчет. Голос тихий, но твёрдый. Она уже всё для себя решила. Такая же упрямая, как и я. Её ресницы вздрагивают. Я ожидаю увидеть первые слёзы, но Лиз лишь поджимает губы в тонкую линию. Держится из последних сил. Я знаю, почему она не поднимает глаза: думает, что это всё — её вина. Боится, что я скажу ей это в лицо. Но я бы никогда так не поступил. — Посмотри на меня, — прошу я. Нет, не прошу. Умоляю. Лиз всегда смотрела на меня с восторгом, доверием, добротой. Любовью. Мне нужно, чтобы кто-нибудь снова меня любил. Она качает головой. У меня мутнеет перед глазами. Я чувствую, как медленно теряю остатки контроля.       Альфа.       Бета.       Омега. Сжимаю ладони в кулаки, и когти тут же впиваются в кожу. Лиз всегда была моим якорем, но теперь всё по-другому. Эти штуки работают, только если ты сам им позволяешь. А я, похоже, этого не очень-то и хочу. — Если ты сейчас уйдёшь, всё изменится. Я не имею в виду нас с ней, я имею в виду себя. Мне станет хуже. Я потерял своего альфу. Я не могу позволить себе потерять ещё и свою банши. — Разве ты не видишь, что всё уже изменилось? Мы теперь даже больше не стая, мы омеги. Каждый сам за себя. Это же она говорила мне в день поминок. Тогда вообще много кто говорил, но только её слова мне запомнились. — Скотт бы этого не хотел. Я цепляюсь за последний шанс. Лиз дёргает плечами. Морщит лоб. Прикрывает глаза. Я знаю, ей больно. Не из-за ран, пересекающих плечо и грудь, а из-за того, что внутри. Я знаю, потому что тоже это чувствую. Скотт говорил, что боль делает нас людьми. Если и так, то теперь я действительно хочу быть монстром, лишь бы только перестать сосуществовать с этой болью. — Ты сильнее, поэтому будешь в порядке. А мне нужно время. Она наконец поднимает на меня глаза, и секунду я не вижу ничего, кроме холода и собственного отражения. Неужели, это конец? Но что-то меняется, когда первая слеза, задерживаясь в уголке её глаза, всё-таки очерчивает дугу щеки и соскальзывает с подбородка. — Я должна это сделать… Так будет лучше. Только кому конкретно: мне, ей, нам или этой чёртовой Вселенной, которая так несправедлива, и сначала даёт всё, чего тебе хочется, а потом бьёт под дых — Лиз не уточняет. Она лишь накрывает рот ладонью, но всё равно опаздывает: я слышу всхлип, и он кажется мне безумным. Может, я слишком сильно концентрируюсь на собственном гневе и уже попросту не замечаю разницу между болью и абсолютным отчаянием? — Я не могу тебя отпустить. Не пытаюсь её остановить, просто говорю, чтобы она знала. — А я и не прошу. Просто дай мне немного времени. Она первая делает шаг навстречу и обнимает меня. Затем целует. Я знаю эти мягкие губы лучше своих, и эти тёплые ладони, обхватывающие моё лицо всё так же несмело, хотя между нами уже давно нет никаких преград. Я знаю её всю: от пахнущих морем (я никогда не был там, но уверен, оно пахнет именно так) волос и до родинок на правой коленке. И поэтому теперь, когда она хочет покинуть меня, я чувствую себя опустошённым, брошенным, обманутым. Я знаю, что, если бы она всё ещё меня любила, она бы так не поступила. Прежде чем уйти, Лиз говорит, что мы оба будем в порядке. И вместе. Только не сейчас.