Трамплин

      Прикосновение ко лбу чего-то прохладного она встретила с воспоминанием о случившемся и резко села.       Головная боль тут же доступно изъяснила, как себя вести не стоит, Ким осторожно сползла обратно. Касание возобновилось, но раскрыть глаза не получилось. Через некоторое время она поняла, что ничего не слышит. Вздрогнула, осознала что ограничена в движениях не только из-за слабости, крепко зажмурилась и открыла глаза. Освещение показалось ей безжалостным, она вновь ослепла, но вернулся слух.       — …ель, вы меня слышите? Мадемуазель?       — Д-да, — прохрипела она с какой-то попытки.       — Слава богу, — обрадовался француз. — Не пугайтесь, я доктор.       — Где?..       — В палате интенсивной терапии. Все хорошо.       Да, хорошо. В палате, значит…       Значит, вытащили, умереть ей не дали. Хорошо?       — Где… зверь?       — Мадемуазель? — запнулся голос мужчины. — Вам что-то снилось, верно, нам даже пришлось зафиксировать…       — Нет, — не поверила она, — иначе почему я здесь?       — Произошла авария. Такое случается, что память выбрасывает воспоминания. Бывает, что заменяет их. Вы сами вспомните, если не будете напрягаться. Теперь отдыхайте.       Нет, какой отдых, ее же похитили, ее же…       Ким поняла, что не чувствует никакой боли, кроме головной, и задумалась.       — Какой сегодня день и месяц?       — Четырнадцатое октября, мадемуазель.       Что это значит?.. На острове же не меньше недели, да еще и в отключке неизвестно какой срок.       Неужели… все это сон?       Родной французский, больничная палата, всего два дня от даты вылета… авария?       — Вы не могли бы… меня развязать?       — Мадемуазель, — вздохнул доктор, — действие транквилизаторов скоро закончится, и, если все будет в порядке, мы вас переведем в общую палату. Но пока позвольте за вами наблюдать.       Ким замолчала. В мягком тоне медика не было увещеваний, равно как и не было сомнений. Если она начнет дергаться — будет хуже, но…       Но дергаться очень хотелось.       — Отдыхайте, — попросил он и потянулся к ролику капельницы.       Она проводила его мутнеющим взглядом до двери прежде, чем все вновь потемнело. Проваливалась в сон Ким с каким-то беспокойством от увиденного, но проанализировать ничего не смогла.       Счет времени оказался очень затруднительным: часов на ней не было. Не стоило и надеяться, что в палату интенсивной терапии принесут хоть что-то из ее вещей, но все же, все же… Все же эта деталь в палате без окон тревожила ее с каждым пробуждением все больше. Потеряться после травмы жутко, не различать даже времени суток — ужасно.       К каждому второму пробуждению ей приносили еду на маленьком подносе с грубоватым узором, меню было однообразно, безвкусно и больше всего похоже на протертый суп. Ким ни разу не видела помогающую доку медсестру, и даже засомневалась, не подгадывают ли медики так, чтобы не сталкиваться с проблемной пациенткой. В том, что она доставила немало неприятностей, сомневаться не приходилось: лучшим доказательством было то, что ум не стал острым. Транквилизаторы, — понимала Ким отстраненно. В отделение дверь изнутри тоже не открывалась. Ничего удивительного.       Но кошмары ей больше не снились, и не пора бы уже…       Док навещал ее полусонную, садился рядом, проверял все, что его интересовало и слегка улыбался. Он что-то негромко говорил, а ей было никак не объяснить, что не слышно.       У него были светлые встрепанные волосы, очки в модной оправе и резко изогнутые тонкие губы, и почему-то эти не самые красивые губы всплывали в мыслях в первую очередь, стоило подумать о докторе. Ким морщила лоб, терла лицо и все порывалась встать, чтобы, наконец, добраться до душа в крохотном санузле при палате, но слабость не позволяла.       Во всем благополучии и тиши не пропадали тревожные нотки.       — Доктор, — прошептала она на очередном осмотре, силясь проснуться полностью.       — Мадемуазель? — вежливо спросил доктор.       Словно ему и впрямь интересно, — вздохнула Ким мысленно и ничего не сумела сказать вслух. Но он заговорил сам, и впервые она понимала, о чем речь.       — Скоро мы с вами расстанемся, травмы больше не угрожают жизни. Реабилитацией мы не занимаемся, мадемуазель, она проводится за чертой города, там живописное озеро и самый настоящий лес…       — Что?.. — выдавила Ким с трудом.       Мужчина наклонился, положил ладонь на лоб, медленно провел вверх, откидывая грязные волосы. Ей безотчетно хотелось вырваться от этой руки и закричать. Изогнутые губы продолжили двигаться, запрещая даже моргнуть.       — Наша дорогая мадемуазель, мы бесконечно рады, что вы поправляетесь, но, право, расставаться с вами даже немного грустно.       Что?       Сердце расходилось медленно, желая с места в карьер рвануть, но не могло преодолеть дозы и дозы успокоительного. Ноги похолодели, и Ким ощутила холодный пот.       Что он говорит?       — Отдыхайте, — в очередной раз улыбнулся притягательный рот.       В следующий раз проснувшись и обнаружив прежний поднос, Ким сразу же потянулась к капельнице. Если существовала система слежения, то быть непослушной пациентке привязанной за такие дела, но сейчас самое главное правило психиатрических клиник она не боялась нарушить.       Остановить. Остановить эту дрянь!       Если система слежения существует, то Ким непременно, непременно будет хуже от собственных действий, главное, чтобы не сразу. Не сейчас. Главное проснуться.       Она отцепилась от капельницы и прошла в санузел. Замка на двери не было, и что-то придумать девушка отчасти не решилась, отчасти не сумела. В конце концов, если все тревожные звоночки найдут свою почву, Ким будет проще включить дуру, чем в лобовую идти…       Лишь бы не подтвердилось!       Ледяная вода вышибла дыхание и способность мыслить. Ким дрожала, натирая себя мылом, раз за разом ополаскивая волосы, и если тело привыкало, то голову, казалось, заморозило даже внутри. Безнадежно проиграв смесителю право на горячую воду, она выползла в палату и завернулась в одеяло.       Где-то скреблась мысль, что хорошо было бы обтереться заранее, но тоже проиграла заморозкам.       Стук зубов был частым и мелким, перемежался крупными щелчками, когда тело брала судорога. Думать о чем-то, кроме холода, почти не удавалось, но кое-какого эффекта Ким достигла. Зрение впервые за долгое время вернуло четкость, ну, а второе: она, наконец, помылась.       — Святая Дева, — изумился док ее виду, зайдя во внеурочный час, и бросил в коридор, — горячего питья, одеяло и смену постельного, побыстрее.       Он шагнул к ней, с некоторым трудом отвоевал мокрое одеяло, и немедленно принялся растирать плечи ладонями. Ким смотрела на него ясным взором и видела, что мужчина моложе сорока, и что он, несмотря на тонкие губы и некоторую худобу, привлекателен. А еще совершенно не реагирует на ее наготу.       Это немного успокоило.       Хотя ей вроде и не было причин сомневаться в его принадлежности к медикам…       — Спиной, — скомандовал он, развернул ее на постели практически силой и не позволил обернуться, когда хлопнула дверь. Под широкими и сухими ладонями Ким чувствовала, как постепенно уходит дрожь, и как неуверенное тепло осторожно поселяется в груди. Ей хотелось благодарить его и уснуть, только…       Только этого и не хватало!       — Постойте-ка, мадемуазель, — вздохнул он, завернув ее в свежее одеяло, и наклонился над койкой. Она молча смотрела, как он сменяет постельное белье и снова испытывала странное чувство. — Ну, как вы умудрились выбрать именно тот день, когда у нас горячую воду службы отключили… — вздыхал доктор, качал головой. Ким послушно села обратно, еще более послушно приняла горячую кружку, хлебнула.       Чай. Сладкий. Гадость какая…       — Я… очень хотела в душ… — заторможенно объяснила она, глядя в цветастую кружку.       Доктор вздохнул еще раз.       — Осмотреть вас я сейчас не могу. Как вы себя чувствуете?       Неопределенно пожала плечами, прикрыла глаза. Все же спать хотелось неимоверно. Она сделала еще пару глотков, и обессиленно привалилась к чему-то. Кружку вынули из слабых рук, поставили на что-то звонкое. Поднос, верно. Металлический. Ким хотела кивнуть благодарно, но голова оказалась слишком тяжела. Сухая ладонь придержала ее, девушка поняла, что прислонилась именно к доктору, но реагировать стало очень сложно. А он не возражал. Чужие пальцы проехали вдоль виска на скулу, ко рту, подбородку.       Он шевельнулся, Ким чуть-чуть приподняла веки, когда изогнутые губы прижались к ее.       Возражать не хотелось.       Отвечать не удавалось. Она просто прижималась непослушным телом, надеясь согреться, и очень удивлялась тому, что ее понимают, притягивают крепче в ответ, и не ждут ничего больше, кажется…       Не ждут?       Он целовал шею и высунувшееся из-под одеяла плечо, этого было мало, Ким дышала ртом и ерзала, пока не оказалась усажена на колени. Ей бы напрячься, обнять или наоборот, руки опустить, но… Но даже очередное неосознанное движение он встретил сиплым вздохом. Ким слабо улыбнулась и заерзала еще.       Ей стало, наконец, тепло.       Но тепла недостаточно, нужно больше, больше…       Тяжесть накрывшего тела давала достаточно, широко раскрытыми глазами она повернула голову и уставилась на кулак, сжимающий подушку подле ее лица: док целовал грудь, но не касался ее руками, только давил своим телом, своим весом, своим желанием. Без одеяла рение о бугор на его брюках стало ярче, в положении лежа, как ни странно, жестче, Ким была благодарна за такую целомудренность контакта и за то, что этого хватает с головой. Она сжалась, продлевая переживаемое, и снова потерялась во времени.       Как и когда док ушел, она не запомнила.       Но по пробуждении вспомнила о тех важных вещах, что заставили ее под ледяную воду броситься.       Отставив последнее событие, она принялась за изучение палаты, пока не сомневалась в своем трезвом разуме. Толстые, холодные стены с признаками сырости вроде потрескавшейся штукатурки в углах, пол из плитки. Отсутствие окон, ни намека на вентиляционную вытяжку в палате, древняя ванная на ножках с тускло-голубой шторой.       Расписанная Биг Беном кружка и поднос со смутно знакомым орнаментом: ее местонахождение не было ни палатой, ни больницей.       И Ким, рассматривая темные свежие шрамы на животе и бедре, знала, в какое место ее могли бы отправить реабилитироваться, не спрашивая ни документов, ни имени и совершенно бесплатно.       Оставался только док, который выходил ее под транквилизаторами, заставил поверить во спасение, который боялся показать ей своих помощников, но… Но что это было вчера?       — Вы хорошо выглядите, мадемуазель.       — Вашими усилиями, — полуприкрыв глаза, ответила. Мужчина двигался к ней с чашкой дымящегося супа и без тени сомнений.       — Не преуменьшайте собственных генетических даров, — он усмехнулся и сел прямо на койку рядом. — Как настрой?       — Скептический, — прямо сказала Ким. — Я в здравом рассудке и больше не желаю его лишаться.       — Помилуйте…       — Нет, — она отшагнула к двери в ванную, пусть, на той и не было замка, — я не буду больше колоться.       Повисло молчание. Сердце ее глухо колотилось, и возбужденное воображение рисовало парочку дюжих санитаров за дверью, когорту медиков со всевозможными орудиями пыток, а также дипломат с деньгами, который когда-то за нее отвалил старик. Может, и в этот раз не поскупился, может, и сейчас ждет, а может…       Ким выдохнула.       Быть может, это все шутки коматозного сознания, быть может, ничего и впрямь не было, а шрамы — следы арматуры или чего там могло на нее обрушиться?.. Быть может, это и впрямь больница, и одежда на ней больничная, и еда, и посуда…       Док шумно вздохнул.       Чашка с Биг Беном никуда не пропала.       — Право слово, вам лучше бы продолжать их принимать. Однако… это идет вразрез со мнением… — он остановился, потер переносицу.       Ким замерла. С чьим мнением?       — С чьим? — прошептала она, неосознанно делая шаг вперед. — Кто поместил меня сюда?       — Присядьте, — хлопнул ладонью по одеялу мужчина. Насмешливо поднял бровь. — Я не укушу, не свяжу, и ничем вас не уколю.       — Суп есть я тоже не буду.       — Напрасно, — пожал док плечами, — сегодня он более-менее сносный.       Ким осторожно примостилась в другом углу, не сводя взгляда с рук врача. Пальцы на темной ткани джинсов были нервные и бледные, девушка непроизвольно оторвалась от них сразу же, как только мужчина заговорил.       — Мне по-человечески жаль вас, милая мадемуазель.       — Но сделать для меня вы ничего не можете, — договорила она без интонаций. Ей было плевать на причины объективные и не слишком, суть не менялась. — Лучше бы я умерла.       — Потише, дорогая, — остро взглянул док, — вы все еще под моей ответственностью, и такие настроения должны исчезнуть — мне нет дела до способа.       Ким прищурилась и послушно заткнулась. Не время, не место и… что ей делать?       Мужчина от тишины немедленно подобрел.       — В общем-то травить вас лошадиными дозами нет смысла, но кое-какой курс я буду рекомендовать. Это поможет.       — Это правда.       Она глубоко вздохнула. Это правда было, это правда случилось, и ее все еще считают за товар и игрушку — пусть и нуждавшуюся в починке. И теперь добрый доктор обещает ей успокоительное, просто чтобы примириться… принять…       — Нет! — Ким вскочила.       — Не делай глупостей, — предупредил док, когда она ударилась в дверь, поднялся и за какую-то секунду оторвал ее от ручки, перехватил запястья, прижал к стене. — Не делай глупостей, наша дорогая мадемуазель.       — И насколько… я дорогая? — вырвалось из Ким в отчаянии и попытке вырваться.       — Представить не сможешь, — качнул головой док и придавил ее всем телом, лишая всякой возможности к сопротивлению. Ким всхлипнула от злости.       Разум в целости, а сил никаких!       Она чувствовала на себе чужое дыхание, чужую одежду и обжигающее тепло, и ей думалось, что ледяной воды теперь будет мало, чтобы по-настоящему очнуться.       — Послушайте, вы врач… я не смогу. Помогите мне, вас не держат… хотя бы сообщите полиции!       — Какая тут полиция, — вздохнул мужчина практически сочувственно, наклонил голову так, что без особого желания лица было не рассмотреть — а такового желания у Ким не было. — Но помочь я вам действительно попробую.       Обрадоваться Ким не успела. Провел ладонью по руке вниз, спуская широкий рукав сорочки, затем по плечу к шее, медленно-медленно к груди.       Если бы у нее была вера в то, что соблазнить дока будет достаточно, чтобы выбраться, она, наверное, так и поступила бы. Но веры не было, и даже подозрение, что это в его глазах просто плата, не особенно и успокаивало. Стоило бы оттолкнуть и пообещать рай неземной после сделки, но в собственную привлекательность сейчас тоже не верилось. Ким хотелось вырваться, смыться и не вспоминать. По крайней мере то, как вчера он ее согреть предпочел.       Мозг подло выдавал кадр за кадром, она беспокойно зашевелилась.       — Успокойся, — привлек к себе, оглаживая спину и талию, отшагнул в сторону постели. — Не думай. Я только хочу помочь.       Помочь. На свой страх и риск, и справедливо думать, что ее худое тело с только поджившими ранами — так себе аргумент. А если он знает, что ее…       Ким дернулась, док придавил ее к одеялу, коротко взглянул в лицо.       — Не бойся. Я не зверь. Больно не будет.       Он знает. Ну, конечно, он знает, кто, в конце концов, ее латал и… черт побери, в бреду осматривал!       От унижения хотелось кричать и сквозь пружины матраса просочиться. Мужчина гладил ее, целовал, а Ким не чувствовала ничего, кроме страха, и становилось все более тошно.       — Ну же. Успокойся… я помогу.       Поможет?       — Чем? — выдавила в какой-то надежде его остановить.       Он промолчал и наклонился еще ниже, к груди. Ее взяла дрожь.       — Чем? — повторила Ким и уперла в плечи руки.       Молчание.       — Чем, вот этим? — вспыхнула в ней внезапная злость.       — А что такое?       Дар речи пропал где-то, она оттолкнула несопротивляющегося мужчину и села, прикрываясь машинально. Он сказал, что такое? Что такое?       По непослушному лицу расползлась, как пятно кислоты, бесчувственная улыбка. Ким смотрела, не отрываясь, как нервные пальцы движутся к тонким губам, затем поправляют воротник халата, затем приводят в порядок расстегнутые пуговицы.       Помочь!       Он бросил ей нечитаемый взгляд и поднялся. Открылась дверь.       В проеме мелькнуло нечто серое и пугающее, а в следующую секунду ворвалось в палату.       Ким смотрела на зверя, подобрав ноги.       Зверь прижимался к полу, заглядывал в глаза и скулил.       Ким смотрела, как движутся ребра под грязной шерстью, дергается обрубок хвоста и цокают когти по полу, протянула руку к подносу с супом и захохотала, когда тварь не увернулась от большей части остывшей жижи.       Она не то что вернулась в кошмар: она из него и не выбиралась.       За дверью звучали мужские голоса, зверь крутился, стряхивая со шкуры густые капли, ей слышался шелест листвы и шепот волн.       Ким хохотала, запрокинув к потолку лицо.       Она не проснется.       Круг замкнулся.